Безвестный, погубивший свою судьбу бич, слоняющийся в драной телогрейке на краю мира. Нищий, которого гоняют уборщицы из столовки. И никто не знает, что, может быть, у него под телогрейкой хранится ее белая косынка… Какая-нибудь вздорная и пустая бабенка. Наверняка сама же и бросила его. Но…
— Хорошо, — сказал Родионов. — Это берем. Принесите еще. Все несите, что у вас есть…
— Это все, что есть, — сказал автор. — Остальное ни к чему. Не имеет значения.
Он поднялся и, не простившись, вышел из кабинета.
Некоторое время Родионов сидел, пригорюнившись, рассеянно глядя в стену перед собой. Ольга прошла в светлом крепдышиновом платье, строго посмотрела на него и пропала, растворилась. «Любимая ни в чем не виновата…» — накатила с шумом волна на берег и отхлынула, и новая волна прошумела все о том же, о том же…
Без десяти минут пять Родионов снова, переминаясь с ноги на ногу, снова стоял в приемной у Гриши Белого. Все та же ослепительная секретарша встретила его ледяной вежливой улыбкой и сказала:
— Да, на месте, но сейчас у них совещание. Подождите в коридоре, я о вас доложу. Как ваша фамилия?
— Родионов.
— Одну минуту…
Пашка вышел в коридор, присел на мягкий просторный диван из чистой кожи. «Вот сволочи! — поглаживая нежную теплую кожу дивана, восхитился он. — Ничего не жалеют…» Он попробовал усесться поудобнее, чтоб испытать свойства дивана, но не успел. Все та же ослепительная красотка, на этот раз сияя радостной и приветливой улыбкой, выглянула к нему в коридор:
— Пожалуйста, пройдите!
То-то же, подумал Родионов.
— Пожалуйста, сюда. — еще раз повторила она, пропуская его в двойную дверь.
А навстречу, раскрыв дружеские объятья, спешил Гриша Белый. И мгновенно уверенность в себе, радостное чувство своей значимости в этом мире овладело Пашкой. Он свободно выпрямился, стряхнул с тела плебейскую сутуловатость и так же широко раскинул руки для объятья. Они расцеловались трижды, как два патриция, встретившиеся наконец после долгой разлуки, после изгнания… Да, Пашка был беден, запылен и потрепан, одежды его прохудились, но то была гордая бедность аристократа. И пыль на его одеждах не была грязной пылью нагорбатившегося в поле раба, то припудрила ее благородная соль изгнанничества. Он был равным среди равных.
— Мой друг из Бразилии мистер Ник, — широким жестом представлял ему Гриша Белый загорелого маленького бизнесмена с обезьяньим подвижным ртом. — А вот это господин Ковиньяк… Знакомьтесь, лучший друг моего детства, Павел Родионов. Пашка!..
— Пашька! — восторженно повторил мистер Ник.
И Пашка солидно жал протянутые руки, открыто и счастливо улыбался ласковым джентльменам. Пошли взаимные похлопывания по локтям, дружелюбные заглядывания в глаза. Краешком глаза Пашка отметил присутствие на низком столике в углу комнаты маленьких рюмочек с золотистым огоньком, а когда они все двинулись к этому столику, разглядел он на нем и вскрытый ларец с шоколадными диковинами, вазочку с орехами, нарезанный лимон в золотом блюдце, какую-то еще съедобную мелочь…
И вспомнилась ему иная картина, иной стол — изрезанная ножами суровая его поверхность с засохшим селедочным скелетиком, куском черствого хлеба не для еды, а для «занюха», сухой же соленый огурец на обрывке газеты и единственный на всех грязный стакан с жирными отпечатками пальцев на гранях и рубиновым несмываемым слоем осадка на дне. И остановившийся кадр, въевшийся в память навеки, — взвизг пьяной бессмысленной драки, хряск проламываемой гитары, треск битого стекла под сапогом и сам Гриша Белый, неожиданно и очень вовремя вклинившийся между Родионовым и его противником, который замахнулся уже длинным ножом, измазанным томатной килькой… Но это только на один краткий миг явилось перед Родионовым и тут же пропало.
— Вот, Паша, фотография, — подводя Родионова к стене, говорил между тем Гриша. — Это уникальная старая фотография. Я всем ее в первую очередь показываю. Видишь тут пароход на Енисее, так вот, знаешь, чей это был пароход? Деда моего, Мелентия! Я отыскал его, черт меня подери! Конечно, он уже на приколе, как склад… Я вот собираюсь его выкупить, подремонтировать и пустить по реке снова. «Дед Мелентий» назову. А? Каково? Поплывем с тобой, Паша сперва вниз, а потом вверх по Енисею, девок выпишем самых классных…
— Девки ни к чему, — возразил Родионов. — Слишком хороша мечта. Пароход «Дед Мелентий» и какие-то крашеные девки… Дед бы не одобрил.
— Ты прав, — согласился Гриша. — Хотя, честно тебе сказать, дед Мелентий по этой части… Вот что! Мы девок все-таки наберем, но не для распутства. Мы будем их за борт швырять!
Гриша захохотал.
Очаровательная милая секретарша, с прелестной и доброй улыбкой поглядывая на Родионова, весело спрашивала:
— Григорий Федорович, я нужна вам?
