— Нужна, Риточка, еще как нужна! Едем в сауну, покажем гостям русскую экзотику. И Пашка с нами. Едем, Паша!..
— Я, собственно, по делу, Гриша, — робко начал Пашка, обуреваемый целой гаммой противоречивых чувств. Его крайне поразила спокойная реакция Риточки на столь бессовестное и циничное предложение Гриши. Он представил уже пикантную сценку, баню в клубах пара, мужиков в войлочных шляпах и с вениками под мышкой, и где-то в уголке голую русалку, склонившуюся над тазиком… Нет, не так, поправил он себя — сияющий кафель, махровые простыни, тихая стереомузыка, соломинки коктейля, засасывающий омут разврата. Взять деньги и немедленно бежать, бежать без оглядки подальше от соблазна…
— Там и о деле! — решительно оборвал его сомнения и колебания Гриша. — Давай пока дернем перед дорожкой… Ты, Паша, не знаешь, как я рад тебе, как надоело мне все это скотство. — говорил Гриша Белый, оглядывая просторный кабинет, кивая на заграничных друзей, на Риточку.
Все это «скотство» ничуть не обиделось на его слова, а наоборот, еще больше развеселилось, радостно заухмылялось, задвигалось вокруг столика. Родионов не стал сопротивляться, несмотря на зарок, и после трех маленьких рюмочек последние сомнения его оставили. Ну что же, решил он, придется поглядеть и на эту изнанку жизни. Но никаких баб! Пить, париться, нырять в бассейн — это пожалуйста, но никакого разврата, никакой порнографии. Успокоив таким образом свою мятущуюся совесть, он уже почти с легким сердцем пошел вслед за веселой компанией, втиснулся в машину между мистером Ником с обезьяньим ртом и щебечущей Риточкой, на коленях у которой примостился маленький господин Ковиньяк.
По пути несколько раз тормозили у магазинов. Гриша выходил и всякий раз возвращался с набитыми яркими пакетами. Скоро у всех на коленях был такой пакет, а у самого Гриши, сидевшего впереди, было целых три, позвякивающих глухо и солидно. Пока ехали приложились не однажды к початой бутылке дорогого вина, весело галдели, звонко хохотала Риточка. Один шофер был угрюм и невозмутим, как истукан.
Родионов выкрикивал какие-то как ему казалось остроумные замечания по поводу безграмотной русской речи мистера Ника. Его несло, он был возбужден и взволнован, но уже не тревожной, а уверенной взволнованностью хорошенько выпившего человека, стремящегося продолжить праздник. Радостный, хмельной остряк, проснувшийся в нем, перекричал всех, заглушил последние нашептывания и еле внятные уговоры совести, овладел его существом.
И совесть осталась где-то там, в скучном доме на пятом этаже, как верная жена, хлопочущая у плиты над бедняцким супом. Вот она разливает его по тарелкам, подносит усевшимся вокруг стола детям, нетерпеливо надкусившим уже свои ломти хлеба. Но что до этой идиллии разгулявшемуся беспутному отцу, пропивающему аванс… Это после, наутро, проснется он в коридоре на полу, присядет на табурет, обхватив лысину ладонями, а верная жена будет стоять в проеме дверей, выбирая слово поувесистей для начала разговора…
Еще не поздно вырваться, вспоминал иногда Родионов, сам понимая, что, конечно, уже поздно. Что не вырваться ему отсюда никакой силой. Господи, помилуй, — лицемерно молился он, но тут же честно и обреченно махал рукой: «Э, что там, раз живем!..»
Машина петляла по неведомым дорожкам Измайловского парка, часто меняла направление, словно запутывая следы, сбивая с панталыку, не давая запомнить пути к отступлению. Наконец, плавно приземлилась у затейливого терема, закрытого от посторонних посягательств высоким сплошным забором.
— Приехали! — провозгласил Гриша Белый. — Вперед, друзья мои! На приступ!..
Компания, гогоча, ввалилась в помещение.
Собственно парилку мало запомнил Пашка. Были какие-то, отрезвляющие на секунду, падения в ледяную воду бассейна, была проклятая поганая музычка откуда-то из-под пола, и махровые простыни тоже были. Была и заиндевевшая водка в квадратном штофе, и девичье розовое шампанское, и даже пиво в серебряном ведерке со льдом. Много чего было. Явились ниоткуда незнакомые девицы с сигаретками в пальцах, упакованные в мохнатые белые и желтые простыни, при появлении которых Родионов, пошатываясь, переместился в более безопасное место — втиснулся между Гришей и Ником…
Последний урывок сознания, молниеносно освещенная и тут же погасшая сцена, словно вышибло пробки от скачка напряжения — Риточка на зеленом, кажется, биллиардном столе, в черных чулках и в легких красных туфельках, но без золотых пряжек, и ползущий как ящер к ее коленям осоловевший мистер Ник. И Родионов вдруг ощутил себя так, словно из него вынули скелет и он растекается, расплывается по мягкому дивану, не в силах двинуть рукой, не в силах поднять потяжелевших век…
— Гриша! — бормотал он. — Гришак, найди мне туфельки для моей любимой!.. Тридцать седьмой размер. На каблучках, с золотыми пряжками…
