Сдавленно крикнув от напряжения, он взвалил на плечи страшную тяжесть громадных и жестких труб. Жилистый Комаров уже проворно выбегал из ворот, мелко семеня на кривых воровских ногах. Со спины похож он был на узбека, несущего в свой дом свернутый бухарский ковер… Трубы то клонили их вперед и тогда они бежали на полусогнутых ногах, пытаясь выровнять положение, то вдруг начинали заваливать на спину, то тянули к обочине. Друзья упрямо двигались по вечерней улице. То и дело они сталкивались, бились в стены, высекая искры из штукатурки. Родионов вышел вперед, прокладывая дорогу через дворы, где собаки, увидев качающиеся горбатые фигуры, рвались с поводков, а примолкшие пенсионеры долго и подозрительно глядели вслед.
Онемели плечи, ноги мелко дрожали в коленках, когда они с хрипом взобрались на горб моста. Где-то за спиной взвыла милицейская сирена, и они пригибаясь, тяжко поскакали к спасительной арке ближнего дома. Свалили с плеч железо, закатили в кусты и присели в детском теремке на низенькую неудобную скамеечку.
— На хрена мне эта жесть? — отпыхавшись, горько сказал Родионов.
— Бизнес есть бизнес, Сань, — возразил Комаров. — Далеко еще?
— Метров триста…
— Дотащим… — Комаров помолчал. — Я, Сань, у тебя перекантуюсь пару ночей…
— Исключено. Теща с ночной придет, даст жару, — поспешил солгать Родионов.
— Теща? Уважаю… Ладно, пойду объект сторожить, — решил Комаров. — Там, кстати, работы непочатый край. Таскать, как говорится, не перетаскать… Ну, давай, последний бросок…
К счастью, в доме все в этот час находились в своих комнатах. Стараясь действовать по-возможности тише и все-таки едва не снеся аквариум, они пробрались к Родионову и свалили трубы у стены под окном. Комаров попрощался и пропал навеки.
После его ухода Пашка, не раздеваясь, рухнул на диван и провалился в темную бездну.
С утра в доме было неспокойно.
Беспрерывно лаял заливистый пуделек Стрепетовой, слышались отрывистые крики и топот ног…
Пошатываясь и зевая, Родионов вышел в коридор, узнать в чем дело.
Бледный скорняк, едва не сбил его с ног, но при этом даже не заметив Пашку, пробежал в свою комнату и яростно захлопнул дверь за собой. Хлопнули дуплетом еще две двери в том конце коридора, где находился злополучный старинный буфет.
Чернокнижник Груздев, никак не отреагировавший на приветственный кивок Родионова, сгорбатившись пробежал мимо и укрылся у себя.
Грозно молчала дверь полковника.
Юра Батраков, включив на полную мощь кран, шумно пил на кухне воду.
— Из-за вещи повздорили? — дождавшись, когда Юра оторвется от хлещущей и брызжущей струи, спросил Родионов.
Тот слепо глянул на Пашку и снова припал к воде.
По квартире змеились линии напряжения.
Битва за собственность.
Он увидел эти расходящиеся линии — изрытое свежими воронками поле боя, дымящиеся останки разбитой техники, контуженную оглохшую тишину отгремевшего артналета, полегшую ничком пехоту, подметки солдатских сапог…
Родионов грустно усмехнулся и покачал головой…
— Ольга твоя уехала, — сказал Юра, вытирая губы рукавом.
— Вот как? — сказал Пашка, все еще продолжая усмехаться.
— Уехала, — повторил Батраков, — пока ты болтался невесть где… Да ты не переживай, через месяц вернется. Съемки какие-то. Я не вник…
— Съемки, съемки… — повторил Родионов. — Стало быть, съемки… Ну что ж, тем лучше, Юра. Спасибо…
— Да не переживай ты так! — внимательно поглядев в лицо Пашке, сказал Юра. — А мы тут сильно переругались. Мне эта рухлядь на фиг не нужна, но принципы-то надо соблюдать! Совесть-то надо иметь!..
Родионов, не дослушав, пошел к себе.
Он до самого обеда провалялся на диване, глядел в потолок.
Потом поднялся и поехал в редакцию, чтобы подать заявление об отпуске.
У него теперь оставалась последняя защита от мира. Его неоконченная повесть. Вечером того же дня он расчистил стол, положил перед собой стопку чистой бумаги, задумался…
«Любовь моя! Любовь моя!» — начал Родионов, снова задумался и еще раз написал: «Любовь моя!»
Так сидел он довольно долго с перехваченным дыханием, с тупым лицом и писал, писал эти два слова. И скоро одна страница кончилась, он начал другую, а потом незаметно для себя и третью. И все не мог остановиться, замолчать. «Любовь моя!» — выстраивалось в ровные красивые ряды, но ему казалось, что они еще недостаточно красивые и ровные, что в этом-то и заключается весь ужас и вся беда… Он писал и писал, стараясь изо всех сил. На рассвете кончилась паста в шариковой ручке, и он опомнился…
В первые дни после отъезда Ольги он довольно трудно входил в нормальный рабочий ритм, подолгу сидел за столом, вычерчивая завитушки и орнаменты, а когда приходил в себя, не мог вспомнить, о чем были его блуждающие думы. Единственно, что можно было сказать определенно, это то, что они были пусты и грустны.
