Родионов повернулся и пошел по коридору. В нем нарастало какое-то безумное чудовищное подозрение. И оно еще больше укрепилось, когда и Степаныч не смог сказать ему ничего определенного.
— Тут, Паш, как повезет… Как уж повезет… — вздохнул тот. — Меня вот, Паш, в Казахстане бульдозером переехало… «Катерпиллер» американский, полторы тысячи тонн весу…
Родионов махнул рукой и вышел.
Кузьма Захарьевич сходу принялся утешать его.
— Вы успокойтесь, Павел… Переведите дух. Баба Вера, по-моему, а вообще все говорили, что она попала под машину. Иномарка какая-то. Они теперь носятся. Пьяный был, наверно, подлюка…
Родионов уже стучался к Вере Егоровне. И тут повторилось то же самое, никаких концов не отыскивалось. Он обошел все комнаты и жильцы все как один кивали друг на друга… Круг замкнулся.
— Юра! — крикнул Родионов с порога, врываясь в комнату. — Это все чудовищно! Концов нет. Все твердят, что погибла, но никто не может мне сказать, откуда это им известно. Что-то тут есть, я не верю. Так не бывает… Зачем она притворилась мертвой царевной? Да, она притворилась мертвой царевной. Она хотела меня спасти, я знаю…
— Паша, не терзай себе душу, — поднимаясь с тюфяка, проговорил Юрка. — Так не шутят. Не придумали же мы это. Будь мужиком. Выпей вон водки. — он ткнул пальцем в направлении стола, на котором стояла недопитая бутылка.
— Я всех опросил, — твердо сказал Пашка. — Кто-то же должен быть первоисточником. А тут никто вспомнить не может. Тут дьявольское что-то…
— Паша, — Батраков налил полстакана водки и выпил одним духом. Отдышался. — Вот что, Паша. Вот что… Неважно, откуда эта информация, но все это правда. Так что перестань дергаться понапрасну. Забудь…
И Родионов поверил. Но не до конца.
Он перетащил в свою комнату телефон. Долго выяснял номера моргов, а затем принялся дозваниваться.
«Да, была похожая, в синей кофте, шатенка, лет тридцать… А еще есть другая, пятьдесят лет, седая, в плаще…»
Когда он уточнил, есть ли, была ли лет двадцати, золотоволосая, предположительно в белом платье, отвечали приветливо: «Естественно, есть и в белом. Есть с ножевым ранением, есть с огнестрельными… Но обе брюнетки…»
И когда он, поражаясь тому, что способен на иронию, спросил злобно и язвительно, есть ли у них там мужчина мефистофельского обличия, бледный, со шрамом через всю щеку, при галстуке — отвечали тем же вежливым терпеливым голосом: «Да. Есть». «Один?» — совсем уж глупо брякнул Пашка. «Один старый, двухнедельный. Брюнет. Другой третьего дня поступил, с сединой на висках. Еще есть двое, близнецы, у обоих шрамы, но без галстуков. Смотреть надо…» «Что, и все эти люди умерли насильственной смертью?» — поразился Родионов. «Абсолютно! — уверил голос и прибавил странное разъяснение. — Мегаполис…» «Страшное время». — вздохнул Пашка. «Ужасающее!» — радостно подтвердил голос из морга.
Вот и все. Почему это произошло именно с ней? Неужели она всех виновней?
Сколько смерти в мире, сколько смерти!
Не больше, чем жизни, Паша. Не больше, чем жизни…
Как это часто случается, когда все чувства и мысли сосредоточены на близком человеке, особенно если человек этот недавно умер — то и дело в ропоте и шуме окружающего мира вдруг явственно и внятно слышится слово, произнесенное милым грустным голосом, а в ровном и однообразном колыхании уличной толпы взгляд неожиданно выхватывает знакомую, ускользающую походку.
Она! — и Пашка бросался со всех ног следом, натыкаясь на встречных людей, обегал неторопливую, замешкавшуюся у витрины тележку, прорывался к заветному перекрестку и окликал уходящий белый плащ. На него оглядывалось чужое носатое лицо, равнодушная пародия…
Сердце его взволнованно и сильно стучало, он шел обратно, с трудом припоминая, зачем это он выходил сегодня из дома и куда хотел идти. И никак не мог вспомнить.
Он видел Ольгу несколько раз.
Особенно поразил его один случай, когда, пережидая красный свет светофора, он увидел в окне медленно проплывающего мимо троллейбуса — ее лицо. Правда, налет уличной сырой пыли на стекле, рябь отразившихся веток и суета теней помешали толком разглядеть ее лицо. К тому же девушка, мельком взглянув на него, отодвинулась в смутную глубину салона и отвернулась. Пашка пробежал несколько спотыкающихся шагов вслед за быстро ускользающим от него троллейбусом, ударился плечом о фонарный столб и не стал продолжать напрасной погони. Но долго еще стоял он, потирая ушибленное плечо, невидящими остановившимися глазами взирая на текущий по улице мир, на громадные непонятные дома, зачем-то поставленные на той стороне дороги. «Зачем, зачем? — мысленно повторял Пашка. — Зачем?» И тут же новый вопрос выплыл, такой же бессмысленный и непонятный: «А что зачем? Что? Что зачем?»
