Серые многоэтажные дома высились в отдалении. Вероятно, было около семи часов вечера, когда люди возвращаются с работы, поскольку освещены были по большей части только уютные желтые окна семейных кухонь. Легкие сумерки уже опускались на город, смягчая резкие линии углов зданий, искажая расстояния. Холодная пелена сырой мглы, висевшая в воздухе, заставила Пашку поежиться и подняться в полный рост. Он мелко дрожал, как будто из него выходил хмель. Душа сжалась под ложечкой, тоскуя в неуютном разбитом теле.
Родионов, еще раз с опаской покосившись на собаку, продрался сквозь мокрые кусты, побрел, пошатываясь, куда глаза глядят, мимо освещенных витрин. Иногда он останавливался на минуту, хватаясь за шершавые стволы одиноких тополей, расставленных вдоль улицы. Хорошо еще последнюю рубаху не сняли, с благодарностью подумал он о неведомых грабителях, застегиваясь на все пуговицы и поднимая воротник. Прохожих было немного, но скоро их быстрые косые взгляды стали донимать Пашку, и он свернул в глухой проулок. В конце его виднелось что-то похожее на кованые кладбищенские ворота. Подойдя поближе, он понял, что не ошибся и вошел в темную аллею. Без всякой цели двинулся он дальше, стремясь укрыться, уединиться. Он пошел между оградами, выхватывая взглядом надписи на памятниках, вздрогнул и остановился. «Розенгольц Карл Генрихович». — прочел он на черном камне…
За поворотом, в дальнем конце светился малый огонечек. Две скорбные фигуры стояли возле огонька. Подойдя поближе, Родионов разглядел двух сельских священников, еще не старых, которые стояли на коленях на сырой земле и молились. Несколько минут Родионов постоял рядом, сотрясаемый дрожью и ознобом. Наконец, те перекрестились и встали с колен.
— Кто здесь? — спросил Пашка.
— Старец Захария, — готовно пояснил маленький и тщедушный, худо одетый священник, подавая высокому погашенные свечи. Высокий принимая свечи, снова перекрестился и сказал, не глядя на Родионова:
— А ты помолись, помолись, брат. Старец и поможет…
— Поможет? — усомнился Родионов.
— Он чудеса творит! — подтвердил маленький. — Ты с верой только проси. Он, старец Захария, в скорби первый помощник…
— Старец Захария, согрей меня! — попросил Пашка, сам не зная, откуда у него появилась уверенность, что сейчас произойдет чудо.
Но никакого чуда не произошло. Его по-прежнему тряс озноб, никакой теплой волны не поднялось внутри…
Кто-то тронул его за плечо. Пашка обернулся. Перед ним стоял невысокий растерянный мужик с набитым целлофановым пакетом в руках.
— Слышь, парень, — сказал мужик смущенно и поглядел с любопытством на священников. — Слышь, чего… Как сказать… Я тут живу поблизости, в булочную пошел. — он поднял тяжелый пакет. — Чай поставил, глядь, хлеба нет. Пришлось идти в булочную… Ну, короче говоря, пойдем ко мне, чайку попьем! — закончил он неожиданно.
Священники переглянулись. Высокий улыбался, маленький был по-прежнему суров.
— Я тут, честно сказать, лет двадцать живу, — увлекая их за собой, объяснял гостеприимный мужик. — А на кладбище раза два и заходил всего. А тут в булочную пошел, дай, думаю, загляну… А чего, и сам не знаю. Мысль возникла. Вижу, вы тут стоите, на холоде… Ты вон совсем посинел. — кивнул он Пашке. — Пойдем, пойдем, чай на плите…
За чаем познакомились. Маленького священника звали отец Серафим, высокого — отец Олипий. Отец Серафим оказался настоятелем недавно образованного маленького монастыря, где-то в Вятской области.
Вечером того же дня, вернувшись от гостеприимного мужика, Родионов почувствовал странное опьянение и слабость в ногах. Прилег на минуту, набросив на себя старый тулуп, а проснулся глубокой ночью весь в поту и с температурой.
Провалялся он три дня. Соседи по очереди носили ему еду и чай, задерживаясь ненадолго, сообщая ему последние квартирные новости. Во время этих посещений заметно было, что им не сидится на месте, в середине рассказа они вдруг замолкали, прислушивались к тому, что происходит в коридоре, потом срывались с табурета и убегали на поднимающийся шум. Была в самом разгаре битва за старинный антикварный буфет.
На четвертый день Родионов проснулся в сумерках, вернее, так ему показалось, потому что дни стояли темные, ветренные и стылые. Люди быстро и легко привыкли к переменам, произошедшим на их глазах.
Еще неделю назад щедро светило солнце, редкие белые облака медленно плыли по синему небу, сухое золото кленов осыпалось в парках. Но тянуло уже и ледяными сквознячками.
