Пашка приседал, внимательно исследовал замок, снова ласково надавливал, потом упирался изо всех сил, снова приседал. Отвратительно вспотели пальцы.
— Пойдем, Павел, — попросила Ольга. — Видно, не судьба нам сегодня встретиться с благородным стариком и поговорить о возвышенном…
— Ключ ведь в замке. Как оставишь? — сказал Родионов, почти уже смирившийся со своим поражением. — Надо тогда хотя бы предупредить соседей. Пусть мастера вызовут.
На его звонки долго не открывали. Квартира, откуда им десять минут назад выдали ключ, казалась вымершей. Родионов хотел было уже плюнуть на все это дело, отошел от ненавистной двери, и сейчас же недовольный голос раздался из-за нее:
— Хто?
— Это мы, — крикнул в глазок Пашка. — Не можем отпереть. Я к брату. Ильюшин… Михаил… Здоровый такой. Мой брат…
Дверь медленно и настороженно отворилась. В коридор выступил приземистый горбатый дед с длинными рачьими усами, в валенках и кожаном переднике. Переложил косой сапожный нож из руки в руку, пошевелил усами.
— В чем дело? — исподлобья глядя на них, мрачно спросил старик.
— Мы не можем дверь открыть, дедушка, — пожаловалась Ольга, кивнув на Павла.
Старик пожевал толстыми губами, протянул длинную руку и, не сходя с места, одним пальцем дотронулся до торчащего в замке ключа. Дверь отворилась. Старик втянулся обратно в свою квартиру, зазвенел цепочками.
Несколько секунд они в потрясении стояли перед открытой дверью, потом взглянули друг на друга и стали давиться немым, нервным, едва сдерживаемым хохотом. Быстро, толкаясь, вскочили в квартиру, захлопнули дверь за собой и расхохотались уже во всю силу, разом сваливая с себя груз досадных, измучивших их, нелепостей.
— Ключ! — в коротких перерывах между спазмами хохота вставляла Ольга. — Ключ!.. — и указывала рукой на дверь.
Родионов догадался, что нужно вытащить ключ, который остался снаружи. Он тронул задвижку и сразу смолк. Задвижка не прокручивалась.
Ольга все поняла и новый, уже болезненный взрыв смеха потряс ее. Она присела у стены, схватившись за живот.
— Ну и ладно. — обескураженно сказал Родионов. — Пусть он там и остается. Мы-то внутри…
Он шагнул к Ольге и в этот миг дверь распахнулась. Все та же длинная рачья клешня просунулась в прихожую и уронила ключ на полочку под зеркалом. Это было уже чересчур.
— Перестань! — закричал Родионов, как только убралась длинная рука и дверь закрылась.
Ольга вытерла выступившие слезы, долгим взглядом посмотрела на Родионова.
— Все-таки ты заманил меня в это логово, — тихо сказала она.
— Да, — так же тихо ответил Павел. — Такой у меня был злодейский план.
Он припал к ее губам, роняя пакет с шампанским и курицей. Глухо стукнулась бутылка о линолеум пола. Но им не было до этого никакого дела.
Потом он лежал, остывая, положив руки поверх простыни, которой был укрыт, глядел в окно, за которым сгущалась уже темнота. Ольга хлопотала, стучала ножом, возилась на кухне с курицей, и слышно было, что делает она это неумело.
Пусть все так и останется, думал Родионов. Пусть войдет Ольга, присядет рядом, и пусть время сразу же остановится навеки. Потому, что больше нечего прибавить к этому миру. Он закончен, завершен, наполнен до краешка, до предела. И теперь время только отнимает, уносит, транжирит, и ничего добавить не может. Неужели все пройдет, с грустью допытывался он у кого-то. Неужели Ольга когда-нибудь уйдет от меня?
— Время, остановись! — попросил он шепотом, следя за двигающимся в сумерках маятником настенных ходиков.
Что-то стронулось в часах, хромой перепад послышался в их тиканье, они споткнулись и маятник замер.
А Родионов почему-то и не удивился.
Нож постукивал на кухне, что-то со звоном упало на пол… Стало быть, мир продолжал двигаться и шло в нем время.
Пусть она меня первой разлюбит, самоотверженно загадал Павел, и сердце его заломило от тоски.
И вдруг ударили снаружи в балконную дверь, она с грохотом распахнулась, взвилась тяжелая штора, пропуская в комнату целую свору невидимых налетчиков, среди которых наверняка был и тот, ехавший между ними толстяк. Он-то их и выследил, высчитал балкон на пятом этаже. Шумно дыша, все они с профессиональной сноровкой разбежались, рассредоточились по квартире, но кто-то из них, вероятно неловкий новичок, свалил на бегу стоявший около балконной двери стул.
С улицы ворвался глухой мятежный шум собравшихся толп, ожидающих зрелища расправы, а эти, сталкиваясь друг с другом, бесцеремонно стали рыскать по комнате, подхватили со стола вчерашнюю газету, швырнули ее на пол, перелистали лежащую на тумбочке рукопись Ильюшина, обронив несколько исчерканных листков и, по-видимому, не обнаружив того, что хотели найти, никаких улик, позорно ретировались обратно, аккуратно поправив растревоженную штору.
Жалобно взвыла тонкая струна на гитаре, а собравшаяся под окном толпа разочарованно вздохнула и стихла.
В глухую тишину тесной комнаты вошла тревожная, эпическая тишина мирового пространства, и в этой тишине Родионов услыхал далекое ворчание грома.
— Он убьет меня!.. — глухо сказала от порога Ольга.
