— Не убьет!.. — Родионов улыбнулся в темноте ее детскому испугу. — Первая гроза, Ольга. Поздравляю…
Она щелкнула выключателем и Павел зажмурился, а когда открыл глаза, увидел ее растерянное милое лицо, ее волосы собранные под цыганской косынкой, всю ее сделавшуюся вдруг беззащитной фигурку, завернутую в просторный сибаритский халат Ильюшина. По странной прихоти памяти вспомнил он себя, сидевшего некогда (сто лет назад!) в таком же шутовском наряде на какой-то далекой чужой даче…
— Он поздравляет меня… — упавшим голосом прошептала Ольга, и такое неподдельное отчаяние просквозило в ее интонации, что Родионов сейчас же подбежал к ней, крепко прижал к себе. Она прильнула к нему и Павел ощутил мелкую дрожь, что сотрясала ее изнутри.
— Ну что ты, что ж ты… — принялся он успокаивать ее, легонько проводя ладонью по спине, по плечам, трогая ее волосы, выбившиеся из-под косынки. — Никого он не убьет, не бойся…
— Он и тебя убьет, — со вздохом сказала она, потираясь щекой о его плечо.
— Ну что же, — усмехнулся Павел. — Если даже и убьет, то это достойный соперник. Может быть, я и мечтаю лишь о том, чтобы погибнуть вот так, на твоих глазах.
Говоря эти слова, он и в самом деле чувствовал, как сердце его полнится уверенностью и отвагой…
— Не кличь беду, Родионов, — серьезно сказала она. — Молчи, молчи…
— Что это у тебя там в руке? — спросил он.
— Нож, — задумчиво произнесла Ольга. — Всего лишь кухонный нож…
Нож упал, и по звуку Павел определил, что он воткнулся в пол.
— Родионов, что ж ты творишь со мной? — вздохнула Ольга, покорно отстраняясь, позволяя ему расслабить узел на поясе халата. Неслышно облетел этот пояс, высвобождающимся движением плеч она сбросила с себя халат, скрестила руки на груди. — Погаси свет…
И пока он в кромешном мраке боролся с цепляющимися за ногу джинсами, стряхнул их наконец нетерпеливым брыкающимся движением, а затем развел руки и шагнул к Ольге — ее уже нигде не было, и обнял он пустоту. Тихий смех послышался с постели. Темнота приобрела уже объем комнаты, заблудившийся отсвет уличной витрины ощупывал стены, проявился светлый прямоугольник окна и сузившимися глазами Родионов смутно разглядел и ее, свою любимую, сидящую на широкой раздольной кровати Ильюшина.
И все, что еще раз произошло с ним, было так чудесно, так непохоже, так разительно отличалось от того, что знал Павел обо всем этом…
Толпа снова скапливалась под окнами, встревоженно и недоброжелательно роптала. Что-то там поджигали, и с сухим ровным треском разгорался невидимый огонь, комната заполнялась гарью и чадом. Родионов запеленал Ольгу в простыню и, лежа рядом с ней на боку, подперев ладонью щеку, говорил, глядя в ночные, широко открытые ее глаза:
— Мне ничего не надо, только быть с тобою рядом и, вскипая силой, свои глаза в твоих глазах топить… В воде их темной, ветренной и стылой…
— Курица! — спохватилась вдруг она, распеленалась одним рывком и, подхватив на бегу халат, бросилась из комнаты, крикнув еще раз от порога:
— Курицу сожгла! Из-за тебя все! — погрозила и пропала.
Родионов встал и, включив свет, долго разбирался со своей и Ольгиной одеждой, перепутавшейся, разбросанной по комнате…
Потом они сидели на балконе, пили вино, заедая его горькой сожженной курицей. Почти не разговаривали. Порывами налетал свежий сырой ветер, заставляя Пашку поеживаться. Глухо шумели тополя, доставая покачивающимися вершинами как раз до балкона, так что казалось, что дом плывет по темным зыбким волнам куда-то туда, где вдали на крыше кинотеатра вспыхивали, меняли бегущие цвета огни праздничной рекламы.
— Ладно, — вдруг сказала Ольга после долгого молчания. — У меня есть одна тайна, которую я не могу тебе рассказать сейчас. Вернее, не хочу… Что за женщина без тайны, правда ведь?..
Она вдруг вскрикнула и отшатнулась, а он не успел ничего ответить — какая-то большая темная хмырь вырвалась из темноты, кинулась на них, хлопая, рыдая и хохоча, и едва не задев, свернула, пронеслась мимо, обдав их ледяным ветром, в один миг сгинула среди деревьев.
— Филин! — закричал Родионов, схватив Ольгу за плечи и предупреждая ее испуг. — Птица… Тут лесопарк рядом.
— Уйдем отсюда, — сказала она. — Мне холодно…
Родионов хотел было сказать: «А вот я тебя сейчас согрею», но произнеся эту фразу сперва про себя, передумал, слишком она показалась ему пошлой. Он молча собрал тарелки и стаканы, отнес на кухню, вывалил в раковину. Долго стоял в задумчивости и оцепенении, глядя на бегущую струйку воды, не притрагиваясь к посуде. Когда вернулся, Ольга уже спала, поставив будильник на семь.
У него ставалось всего только пять часов.
И короткая эта ночь с ослепительными обрывками грозы за окном, налетами ветра и шквалом ливня, а потом снова с сухими вспышками и дальним глухим рокотом грома, нереальная, фантастическая ночь постепенно стала терять плотность и густоту. Комната проявилась всеми своими углами и выступами, а разбросанная на полу одежда приобрела прозаическую определенность, перестала настораживать ночными крадущимися движениями.
