— Родионов, ты не рассказал мне о своей первой любви. — дрогнувшим голосом произнесла Ольга и, взглянув на нее, Павел осекся. — Ты не рассказал мне о своей любви. Вот так. Жаль, что в твою реку нельзя войти дважды.
— Ложь! — горячо проговорил Павел. — Не верь. Все течет, Ольга, но ничего не меняется!
Матрос на барже встал, потянулся. Серая тряпка, лежавшая рядом с ним, тоже зашевелилась, вздыбилась, хотя никакого ветра не было. Затем она превратилась в серого большого кота, который спрыгнул со скамейки, тоже потянулся два раза и нырнул в дверь камбуза.
Это было счастье, от которого ныло сердце.
Именно так.
Теперь почти всякий их разговор неизменно заканчивался размолвкой и отчуждением. Родионову удавалось кое-как загладить, угасить зарождающуюся беспричинную ссору, и прощались они у старого тополя, словно ничего и не произошло.
Пока еще, как понимал Родионов, их взаимного влечения друг к другу хватало на то, чтобы преодолевать это непонятное, все чаще возникающее отчуждение. Но где-то там, в близком будущем, все дольше будут тянуться эти периоды взаимного отталкивания, все скупее будут копиться силы притяжения. А самое досадное, и Родионов это чуял — с каждым днем он будет все теснее льнуть к ней, а она будет стремиться отодвинуться от него подальше. Все дальше, все безнадежнее… А потом, потом… Какая разница — Адам ли ненадолго отошел от Евы, или она отлучилась от него, чтобы побродить в одиночку — но именно в тот самый миг к Еве подкрался коварный, льстивый змей.
Все это он будет додумывать после, когда у него появится время. Бездна пустого, медленного, вялого времени, с которым неизвестно, что делать, и куда его, черт побери, можно деть…
Оставаясь прежним Родионовым, ничуть не переменившись внешне, разве что став более аккуратным в одежде, в прическе и прочих внешних мелочах, Павел чувствовал в себе внутреннюю перемену, произошедшую с ним за то время, которое провел он с Ольгой. И главным в этой перемене было то, что он перестал ощущать себя центром вселенной, добровольно уступив это место Ольге. Его собственная жизнь перестала быть для него безусловной ценностью в этом мире. Это было новое чувство, никогда прежде не испытанное им, и чувство это было отрадным для сердца, хотя оно и болело.
Но даже самые близкие люди не замечали ничего. Правда, Кумбарович обижался из-за того, что Павел, беседуя с ним в буфете, то и дело терял нить разговора и глаза его делались отсутствующими.
— Паш, елки-палки! Ты что, анаши накурился? — возмущался Кумбарович. — Грыбов, говорю, приглашает. Он из Штатов вернулся. В подвал-то…
— Грыбов, — повторял Павел рассеянно. — Грыбов это хорошо…
Спустившись вниз, он решил наконец-то одолеть тот роман про ветер с городских помоек, теперь ему было не страшно, теперь никакая мерзость не могла прижиться в его душе. Там все было занято Ольгой.
Бестрепетной рукою придвинул он роман.
— Родионов! — позвала из коридора секретарша Леночка. — Скорей беги к главному. Полчаса тебя ищут. Там этот у него, носатый с гривой…
— С тростью? — спросил Павел, поднимаясь.
— Да, да. Склочный…
— Сагатов, — вздохнул Павел и отправился к дубовой двери.
— Можно, Виктор Петрович? — спросил он с порога кабинета.
— Родионов! — строго отозвался Пшеничный. — Это что же у нас получается? Вот пришел товарищ… простите?
— Всеволод Арнольдович Сагатов. — не двинувшись в кресле, мерно произнес тот. И веско добавил: — Член Союза писателей. Автор шестнадцати книг.
— Да! — подхватил Виктор Петрович. — Вот. А вы тянете. Ни «да», ни «нет»…
— Рукопись почти прочитана, Виктор Петрович, — стал оправдываться Родионов, стараясь не глядеть в сторону постукивающего тростью Сагатова. — Процентов на девяносто…
— Ну? Что? — спросил главный.
— Скорее, Виктор Петрович, «нет», чем «да»…
Трость стукнула в паркет сильно и гневно.
— Так, — покосившись на Сагатова, распорядился главный. — Рукопись немедленно ко мне. Сейчас же… Извините, э-э?..
— Всеволод Арнольдович Сагатов. — по-прежнему мерно продекламировал тот. — Член СП. Автор шестнадцати книг.
— Рукопись требует поисков, — уклончиво сказал Пашка. — Зашилась где-то… Несут-то кипами. — он ядовито посмотрел на Сагатова, но тот Пашку взглядом не удостоил.
Импозантный, важный, он сидел, с достоинством откинувшись в кресле и положив подбородок на грудь, отчего был похож на задремавшего грача.
— Пять минут на поиски, — строго предупредил главный.
Родионов покинул кабинет.
