Родионов вошел, подняв к плечу папку на растопыренной ладони, как официант с подносом. Посетительница злобно сверкнула черными страшными зрачками, уронила руки на стол, и они стукнулись с костяным звуком, словно два обглоданных мосла.
И как будто лопнула невидимая струна, все пришло в движение. Вскочил с выпученными жалкими глазами Сагатов. Виктор Петрович выхватил из кармана носовой платок, стал промакивать вспотевший лоб.
— Вот рукопись! — объявил Родионов, опуская багровую папку.
— Что? Какая рукопись? — отрывисто и сипло проговорил Виктор Петрович, пустыми глазами глядя на Пашку и как будто даже не узнавая его.
— Пьеса, — пояснил Родионов. — Правда и истина в прозрачных туниках…
Виктор Петрович переглянулся с Сагатовым.
— Вы понимаете что нибудь?
— Нет, — признался Сагатов. — Кто этот гость?
— Родионов, — представился Павел и склонил голову.
Сагатов тоже склонил голову, развел руки и стал осматривать себя с видом человека, которого окатила грязью проехавшая мимо машина. Он ощупал полу бархатного пиджака, похожего спереди на фрак, и вопросительно поглядел на Пашку.
— Вы Сагатов Всеволод Арнольдович, член СП, автор шестнадцати книг, — пришел ему на выручку Родионов. — А вы, Виктор Петрович, хотели ознакомиться с рукописью. Вот она.
— Оставьте меня, — слабо попросил Виктор Петрович и, придерживаясь за край стола, как полярник во время бурана, стал продвигаться к своему креслу.
Никто не заметил, как и куда пропала таинственная посетительница. Родионов потянул носом воздух, но пахло только рассыпанными окурками. Никаких оккультных серных запахов.
— Поговорите… Там… — Виктор Петрович машинально и бездумно стал выдвигать ящики, заглядывать в глубину стола. Вяло помахивал правой рукой, собранной в щепотку, как бы что-то крестя под столом.
— Пойдемте, — Родинов взял под локоть покорного Сагатова и вывел его в приемную.
Леночка вопросительно поглядела на них.
— Виктору Петровичу кофе, — приказал Родионов. — Двойной…
Согатов уже ушел по коридору, постукивая тростью. С каждым ударом железного наконечника в пол шаг его становился тверже и увереннее. Плечи постепенно распрямлялись, голова приобретала привычную высокомерную посадку, чуть-чуть откидываясь назад и склоняясь к правому плечу.
Родионов бросился вдогонку за Сагатовым, стремясь проскочить в дверь первым, чтобы там во всеоружии встретить его, успев занять оборонительную позицию за бастионом сложенных на столе рукописей.
Он мышью прошмыгнул в дверь, сел и тут же приветственно привстал, встречая входящего в кабинет Сагатова. Тот, казалось, совершенно не заметил маневров Родионова, подошел к столу и вонзил в паркет свою знаменитую трость.
— Приветствую вас! — важно сказал Всеволод Арнольдович, словно это не он только что виделся с Пашкой в кабинете у главного.
Покосился на шаткий стул и не стал садиться, проигнорировав приглашающий жест Родионова. Подтянул крючком трости кресло от стола Кумбаровича и долго рассаживался, размещался в нем. Утверждался прочно и основательно. Присел и Пашка, распахнув перед собою рукопись, изготовился к разговору.
— Там у вас, — Сагатов ткнул тростью в сторону двери. — М-да… Собственно, я не об этом, — он поморщился, отгоняя неприятные воспоминания.
— Да, бывают личности своеобразные, — согласился Родионов. — С другой стороны, куда же им податься, как не к нам?..
— Любопытная бабешка. Гофмановский персонаж. А ведь вставь такую в текст, никто и не поверит, пожалуй…
— Правда жизни, — поддержал отвлеченный разговор Пашка. — Не вся правда жизни умещается в правду искусства.
— Ведьма, — поставил точку Всеволод Арнольдович. — Ну так что же вы мне скажете по поводу моего труда? — он кивнул головой, указывая подбородком на лежащую перед Родионовым рукопись.
— Не годится, — честно сказал Родионов. — И так и сяк прикидывали. Не получается с публикацией. К сожалению…
— Помилуйте! — возмутился Сагатов. — Вещь идет на сцене. Многие издания почли бы за честь…
— Видите ли, — осторожно начал Родионов, — конечно, явных просчетов нет. Все довольно ровно и, в общем, все понятно — зло наказано, истина торжествует… Но стиль, стиль!
— Есть все-таки стиль! — самодовольно пошевелился Сагатов.
— Лучше бы не было! — вырвалось у Пашки. — Он-то все и заслоняет. Все эти ваши метафоры только мешают. Сравнения…
— Сравнение сильное оружие, — заметил Сагатов.
— Но помилуйте, Всеволод Арнольдович! Нельзя же нарушать меру даже и в сравнении. Да вот, пожалуйста, у вас написано: «У старухи были белые развареннные руки»!
— Превосходно! — одобрил Сагатов. — Зримо, ярко…
— В том-то и дело, что слишком зримо! Так и видишь эти свареннные, плавающие в кипятке руки, а вокруг голодные каннибальские рожи…
— Ну это вы, батюшка, хватили через край! — Сагатов сцепил на животе пухлые, белые и впрямь очень похожие на разваренные, ладони.
