Обнаженные души полностью

– А Соланж? – слегка дрогнувшим голосом спросил он.

Венсан помолчал.

– Она доведет дело группы до конца, покинет город, доберется до Ловаля с поручением из центра.

Сесар побледнел еще больше.

Венсан улыбнулся своей загадочной лукавой улыбкой.

– Она сильная, Сесар. Она справится.

Конец их неминуемо приближался. Ни тени недоверия, ни прежних противоречий между ними не было. Они жили одним делом и умирали вместе.

– Орудие, на изготовку.

Защелкали затворы. Венсан почти равнодушно посмотрел на мокрую пожелтевшую траву у ног.

– Целься.

Он обернулся и в последний раз взглянул на Сесара. Каждый думал о чем-то своем. Сесар – с волнением, Венсан – с тяжелым холодом в сердце. Они думали о женщинах, которых любили. Венсан – о погибшей Еве, с которой его ждало скорое воссоединение. Сесар – о Соланж, на долю которой выпало тяжелое испытание. Справится ли она? Выживет ли? Дойдет ли до конца?

Она сильная… Даже Венсан верил. И ему ничего не оставалось, как поверить.

Венсан смотрел прямо в темное дуло своими синими, словно небо, глазами, без страха, со смирением. В конце концов, терять ему было нечего.

– За Свободную Францию! – внятно и ясно произнес он.

Сесар глянул на него мельком, и тень гордой улыбки блеснула на его постаревшем лице.

– Огонь!

Шумно встрепенувшись, стая птиц взметнулась в сизое предрассветное небо. Соланж встала и подошла к окну.

Светло, но за пеленой туманных сизо-дымчатых облаков солнца не было видно. Сердце сжалось внутри. Все? Прервалось мгновение?

Суровая тоска въелась в сердце до пустоты. И вновь наступила тишина. Зловещая и холодная.

«Дольше оставаться нельзя», – почему-то подумала Соланж. Словно оборвалась та ниточка, что держала ее в этом городе.

Она взяла только самое необходимое. Из-под декоративной вазы в саду она неуверенно достала пистолет, переданный ей когда-то Венсаном. Черное, страшное, смертельное оружие.

Соланж кинула прощальный взгляд на сероватое обветшавшее крыльцо. Все осталось в прошлом. Ничего не вернуть. Надо двигаться вперед.

На выезде из Орийака, едва пряча дрожь, Соланж протянула офицеру документ. Тот пристально посмотрел на бумажку, а затем на нее. Ее лицо было бледным.

– Этот пропуск выдал вам лично фон Беерхгоф? – наконец спросил он.

– Нет, – рассеянно произнесла Соланж. – Мне выдали в комендатуре.

Он еще раз подозрительно посмотрел на нее. Что-то случилось? Так и хотелось спросить… Но она молчала, блокируя дрожь, борясь со страхом, бледная и бессильная. Наконец он вернул бумажку и махнул рукой.

Начинался дождь. В лужах хлюпала вода, и зеленая листва тонула в мутной воде на покрытой пыльной грязью дороге.

Соланж передвигалась на попутках. Несколько километров проехала на телеге, затем была пара машин. Попутчикам она рассказывала, что едет в Нормандию к сестре – единственному выжившему близкому человеку. Все сочувствовали, (такая молоденькая и так настрадалась!), желали удачи. Никто не мог даже подумать об истинной цели ее путешествия.

На своем пути она встретила еще несколько постов. Здесь никто ничего не знал ни о заговоре Сопротивления в Орийаке, ни о застрелившемся коменданте. Пропуск принимали безоговорочно.

Часть дороги, уже в лесистой местности, пришлось идти пешком. Неровная каменистая почва, сырой пронзительный ветер в спину… Дождь усиливался. Идти становилось все тяжелее и тяжелее.

Она остановилась и помассировала уставшее колено. Огляделась и заметила под ветвями склонившихся сосен небольшое укрытие. Соланж устало добрела до укрытия и практически упала на холодную землю. Она закрыла глаза. По лицу бежала вода, мешаясь с солеными слезами. Она еще плакала, еще чувствовала.

Хлынул ливень, словно водопад разверзал небеса. Холодный ветер проникал под одежду и ходил колючими мурашками по спине и ногам.

Впереди сквозь завесу тонких колыхающихся веток видны были лишь потоки воды и тонувшие в тумане края дороги. Серое болезненное прошлое и еще менее ясное будущее.

«– Ты думаешь, мы все погибнем?

– А ты думаешь, мы все выживем»?

Они все погибли.

Ксавье, Сесар, Венсан, Ева, отец. По кусочку сердца оторвалось с каждым из них. По частичке жизни.

«Я боюсь поверить, а потом потерять, боюсь привязаться, а потом потерять, полюбить, а потом потерять».

Полные злобы и отчаяния глаза мальчика, выросшего столь стремительно и столь болезненно.

«Мы обречены. Мы сами обрекли себя, мы знали, на что мы идем. Ты не задумывалась, почему нас называют призраками?..»

Ясный, необыкновенно светлый, порой циничный взгляд. Как теперь жить, без его успокаивающей улыбки, без теплых объятий?

«Я никогда никого не любила…»

Сухие, холодные глаза исстрадавшейся женщины, ставшей для нее сестрой…