Морис разочарованно покачал головой. Теперь молчали все. Никто так и не решился взглянуть на него. Его не понимали. И осуждали.
– Я уезжаю послезавтра, – коротко сообщил он и вышел.
Два дня пролетели как два мгновения. До отправки военного эшелона оставалась пара часов.
Морис был собран и строг, до самого последнего момента он даже не знал, пожелают ли ему счастливого пути.
Походный рюкзак уже стоял на полу в коридоре, когда к нему вышли отец и мать, сидевшие до этого в суровой тишине в гостиной.
– Я не во всем согласен с тобой, – Франсуа Парийо замолчал, а затем стремительно обнял его. – Но ты мой сын, и я люблю тебя.
– Я не прошу у вас понимания или одобрения, – сказал Морис. – Просто уважайте мое решение.
Франсуа отступил, дав матери проститься с сыном. Слезы бежали по ее щекам.
– Мы будем тебя ждать, – сказала она совсем тихо.
Он улыбнулся.
– Я знаю. Я вернусь. Обязательно.
Морис уже шел мимо сада, когда к нему подбежал брат. Ксавье запыхался и был очень взволнован. Ему столько всего хотелось с казать.
– Морис, я верю, что ты прав.
– Что ж, я рад, что ты не осуждаешь меня, – удивленно улыбнулся Морис.
– Ты что?! Ты же мой кумир!
– Ну-ну, это ты хватил, конечно, братец.
– Нет, это правда. Правда!
Лицо Мориса стало серьезным.
– Спасибо, Ксавье. Я надеюсь, нет, я уверен, что когда-нибудь, когда ты станешь старше, ты поймешь, что мне нельзя было поступить иначе.
Все изменилось в привычной жизни семьи Парийо. Часы и дни тянулись нескончаемой вереницей и проходили в напряженном ожидании вестей. Больше не имели значения простые обывательские проблемы, сплетни и соседские дела. Важно было только то, что там, далеко, на линии фронта. Только то, от чего зависела жизнь Мориса.
Они собрались тесным кругом в гостиной. При неясном свете электрической лампы отец вслух зачитывал письмо, которое пришло от Мориса:
Напряжение спадало с каждым его возмущенным словом. Каждая строка письма все больше и больше успокаивала. Армия бездействовала. А значит, там было не так уж страшно. Не было нависшей опасности. Не было настоящей войны.
Прошла зима. Письма Мориса, уставшего от бездействия, разочарованного, отчаянно негодующего, успокаивали домочадцев Парийо.
Все это время Франция жила в ожидании удара. И боевые действия начались. В мае 1940 года гитлеровская Германия за один день нарушила нейтралитет трех стран: Бельгии, Нидерландов и Люксембурга, и через четыре дня пересекла французскую границу в районе горной системы Арденны, практически не встретив сопротивления.
Морис не хотел волновать родных и о начале боевых действий писал скупо. По его словам, особого риска не было, но и восторженности своей он скрыть не мог. Теперь, наконец-то, он мог стать частью общей борьбы, защищая то, во что верил.
После очередного скупого на фразы и богатого на эмоции письма Морис замолчал. Почти две недели тишины. Все понимали, что сейчас, когда его полк перебрасывался в район фронтовых действий, писать неудобно, да и некогда. Понимали, но все же с нетерпением ждали хоть какой-нибудь весточки.
Франсуа и Мари Парийо сидели друг напротив друга по разные стороны длинного узкого и пустого стола. В руках у мадам Парийо, безжизненно сложенных на коленях, лежала какая-то белая бумажка.
– Что-то случилось? – дрогнувшим голосом спросил Ксавье, который только что вернулся из школы.
– Морис… – опустошенно произнесла мадам Парийо, – Морис… погиб…
– Его полк попал в окружение в Бельгии, – глухо добавил Франсуа. – Там почти все погибли.
Медленно наваливалось на маленького Ксавье тяжелое осознание случившегося. Брат, которого он безумно любил, которым долгих двенадцать лет восхищался, был мертв. Родители навек несчастны. Эту невероятную суровую правду уже невозможно перечеркнуть.
Он тихо приблизился к краю стола и протянул руки к ним обоим.
– Я никогда вас не оставлю, – произнес он.