Главарь-разбойников Абу Имран в деревнях, прилегающих к Баззу, не оставил ни одного игида. Злобствуя, разрушил и сжег деревни Миматского округа.
Увидевший Билалабад тотчас же закрыл бы глаза. Мужчин, которых удалось схватить, Лупоглазый Абу Имран развесил на "деревьях смерти", а беззащитных женщин и детей загнал в атешгях, глумливо превратив храм в тюрьму.
Сколько пар измученных глаз было приковано к воротам атешгяха! Все ждали избавления. Но от Абдуллы не было вестей. Снаружи слышались иногда приглушенные и хриплые голоса увешанных бубенцами и вооруженных луками и колчанами халифских стражников, которые прохаживались вдоль опустевших петушиных клеток. Женщины держались стойко, но лишения подкосили их, одна Баруменд крепилась и подбадривала подруг по несчастью.
— Сестры, враги нас загнали сюда назло нашим мужьям и братьям. Лихо недолго будет длиться. Клянусь духом пророка Ширвина, мой Абдулла во что бы то ни стало подоспеет. Он не оставит нас в беде. Дербент отсюда недалеко, рукой подать, и, значит, спасение наше близко.
Слушая Баруменд, женщины приободрились на некоторое время. Но бедственное положение брало свое. Сколько можно было терпеть голод и издевательства? Даже слезы иссякали. В заточении многие женщины поседели. Оказывается и весной может выпасть снег!..
Все билалабадцы, способные носить оружие, ушли в горы. Воины халифа стерегли атешгях, к нему невозможно было подступиться. У замшелого каменного забора, поросшего колючими кустарниками, расхаживали стражники, вооруженные мечами. Они были готовы пролить кровь в любую минуту.
Атешгях, в котором еще недавно горел негасимый огонь и совершались празднично яркие обряды, теперь выглядел безжизненнее гробниц египетских фараонов. Не видно было и священных белых петухов, которые обычно содержались в больших клетках, стоящих во дворе атешгяха. Утратил величественный вид и каменный лев, который, вытянув грозные лапы, сидел в засаде у ворот. Стражники отбили голову изваянию. Но почему-то никто не тронул высеченной над воротами атешгяха надписи: "Человек пришел в мир для добра, он должен везде и всюду дарить людям счастье". А это была одна из основных заповедей огнепоклонников. Билалабадский атешгях стоял с древних лет. Рассказывали, что священный очаг сложили жрецы огнепоклонников во времена Джаваншира. Посреди атешгяха, по бокам которого располагались восьмигранные кельи, возвышалась просторная молельня. В обрядовые дни жрецы читали здесь молитвы в честь великого Ормузда. Хранители огня в чирагдане[31] высотою в рост человека возжигали сандал и уд, благовонные деревья. Помещение заполнялось ароматным дымом. Во время исполнения ритуала два жреца[32], стоя справа и слева от чирагдана, восхваляли заветы Зороастра.
Жрецы вкушали священный хум. После восприятия этого пьянящего напитка затевались веселые хороводы. Атешгях был для огнепоклонников одновременно и храмом, и обителью радости. До начала обряда здесь же, в помещении, высеченном из цельного камня, готовили обильную, вкусную пищу.
Баруменд казалось, что все это ей когда-то приснилось. Одни из обессилевших женщин молились великому Ормузду, другие обращались к пророку Ширвину, а кое-кто взывал к духу Абу Муслима[33].
Однако мольб и стонов матерей никто, кроме их самих, не слышал. Хорошо хоть женщины не давали погаснуть огню в чирагдане. Сухая сандаловая щепа, загораясь, отгоняла мрак.
Женщин мучила бессонница. "К тому, у кого тюфяк — огонь, а подушка — змея, сон не идет" — говорят. Малыши, то один, то другой, вздрогнув, просыпались, поднимали крик.
Круглое, белое лицо Баруменд совсем поблекло. Она, задумчиво теребя привязанные на кончики кос серебряные украшения, беззвучно шептала: "Если родится сын, то я сам назову, а если дочь… Ну, где же ты, приди же наконец! Сын родился у нас, сын!" Малыш посапывал на руках у матери. Неожиданно вскрикнул во сне. Баруменд очнулась от дум, дала сыну грудь и пощупала его пеленки.
…Баруменд размечталась: младенец, которого она прижимает к своей груди, станет отважным сыном своего народа. А что, может, и станет. Абдулла говорил: "Моя Баруменд, роди мне такого сына, который отомстил бы халифам за погашенные огни наших священных атешгяхов!"
Несмотря на то, что солнце покинуло созвездие Овна в атешгяхе было холодно. В ветряные дни особенно. Разжечь бы очаг, но дров было мало, и потому матерям приходилось согревать младенцев своим дыханием. Баруменд не любила молчания и снова первой нарушила его:
— Сестры мои, кто не положил нож под голову своего младенца, пусть положит.
— Откуда взять нож?
— Сделай это мысленно.
— Сделали! А ты что кладешь под голову своего малыша?
— Ножницы! Да еще есть колокольчик у него. Мать злых духов не посмеет подступиться к нам.
Баруменд держалась бодро. В мешочке, который хранила у себя на груди, она пронесла в атешгях немного руты. Этот мешочек сейчас лежал в головах у малыша. Достав щепотку измельченной травы, Баруменд сожгла ее. И, набрав сажи пальцем, коснулась им лба сына. Матери запели хором:
Жгу я руту и молюсь:
