Стрела Бабека вонзилась волку в голову. Горячая кровь, клубясь паром, стекала и окрашивала снег в алый цвет. Разъяренный хищник был не сражен, а только ранен. Он, урча, греб снег острыми когтями, обдавая Бабека снежной пылью. Гарагашга фыркнул и заржал, приподнялся на передние ноги и лягнул волка, готового броситься на всадника. Волк отлетел. Затем встал из последних сил и, ударив окровавленными лапами по ногам Бабека, вдетым в стремя, попытался стащить его с седла. Бабек выхватил меч и обрушил его на голову хищника. Волк повалился на снег. Со страху и Горбатый Мирза и Шибл побледнели. А, может, не со страху, а от холода. Горбатый Мирза был не в состоянии выговорить ни слова. Он, заикаясь, силился что-то сказать Бабеку. В ушах у него звенело. И Шибл весь дрожал в седле. Все произошло так неожиданно и быстро, что никто не успел опомниться. Бабек же, сойдя с коня, как ни в чем не бывало чистил снегом свой окровавленный меч. Он вновь печальным взглядом окинул двор, но едва поднялся в седло, как его будто молнией поразили. В яме, в снегу, увидел деревянную колыбель своего младшего брата Абдуллы. В ней валялись кости, обглоданные волком, а рядом виднелись следы его самого, хозяйничавшего во дворе: "Великий Ормузд, что же это творится? Люди переселяются в логова волков, а волки — в жилища людей?"
Ветер выл, занося снегом труп волка с оскаленной мордой.
Только мохнатый хвост его торчал из-под свежего сугроба.
С ужасом глядя на пустую колыбель, Бабек сорвал с тутовой ветки кусок льда и провел им по пылающему лицу. Потом, потерев руки, пришпорил коня:
— Едем?
Черные вороны без умолку галдели над головами всадников спешащих в Дом милости. Бабек, не выдержав более, подкинул сокола, сидящего на плече:
— Покажи-ка этим воронам!
Сокол, звеня колокольчиком, взмыл в небо.
Настоящий храбрец в бою становится обнаженным мечом.
Снег толстым слоем лежал и вокруг Дома милости. И метла, и голик у дверей покрылись льдом, отяжелели. На стыках опор с перекладинами пустовали похожие на пригоршни гнезда ласточек. Эти, слепленные из глины узорчатые гнезда напоминали людям о вестницах весны. Кто знает, может, чуткие птицы, почувствовав, что в этих местах еще будут происходить битвы, не прилетят больше в эти края, не возвратятся в пору цветения полей и лугов в Билалабад. Да кому станут петь свою песню эти птахи в такой безлюдной, разоренной деревне? И проказливых воробьев, чириканье которых постоянно стояло в ушах, не было видно. То ли мороз, то ли метель, то ли голод прогнал куда-то этих озорников. Только по дрожащим на ветру, выбивающимся из щелей стены травинкам, да белеющим у входа в гнезда камням можно было догадаться, что когда-то здесь воробьи выводили своих желтоклювых птенцов и учили их летать. К чему дома без людей, без птиц? Нити паутины, покрытые сажей и свисающие с потолка Дома милости, походили на смазанные салом веревки "деревьев смерти". Пол прогнил и в доме стоял тошнотворный запах плесени. Холодный ветер, гудя, хлопал раскрытыми настежь дверьми и окнами, забирался во все углы. Большой сосуд из-под воды, на котором были изображены головы коня и тура, посвистывал. Кто бросил этот глиняный сосуд в очаг?
Обезлюдевший Дом милости настолько пропитался холодом, что ничто, кроме летнего солнца, не смогло бы отогреть его. Бабек раскаивался, что привел людей сюда. Как всякому совестливому человеку, нечаянно допустившему промашку, ему хотелось чем-нибудь искупить свою невольную вину перед Шиблом и Горбатым Мирзой: "Как же здесь согреются бедняги? Но другого убежища нет! Это самое подходящее в деревне место, где можно укрыться. Эх, найти бы немного сухих дров!.. Развел бы в очаге огонь, друзья согрелись бы, пришли в себя".
Бабек глянул в очаг. В нём чернело несколько обгорелых головешек. Кто-то бросил на поленья длиннорогий череп козла: "Может, этого козла разбойники Лупоглазого зарезали? Может, и они ночевали здесь?"
Все вокруг было родным и дорогим Бабеку. Но он не мог усидеть на месте. То, выбежав во двор, ухаживал за конями, то, обходя со всех сторон Дом милости, собирал хворост. А путники дышали себе на руки, но, конечно же, не могли согреться.
Бабек задубелым веником стряхивал снег с их ног. Но не так-то легко было сбить с тулупов корку затвердевшего снега. Шапки Горбатого Мирзы и Шибла, обледенев, превратились в жесткие колпаки и теперь плотно обхватили их затылки. У Горбатого Мирзы заплетался язык, он с трудом выговаривал слова.
Купцу Шиблу никак не удавалось сорвать льдинки с длинных усов, и, он, морщась, охал:
— Ну и морозище, даже бороду выщипывает! Столько лет купечествую, со времен халифа Мехти пропадаю на этих дорогах, но, поди же, до сих пор такой холодной, буранной зимы не видел.
