В годы правления халифа Амина наместник Хорасана — Мамун даже по ночам не спал, беспрестанно готовился к схватке. Он уже публично не считался с занятым кутежами братом Амином, отказывался платить дань Багдаду. В мечетях халифата моллы возвещали многие лета не Амину, а Мамуну. Воины-персы, объединившись под зеленым знаменем покойного Абу Муслима, с гордостью вспоминали бывших Сасанидских правителей, подсчитывали свои силы.
Халиф Амин уже называл своего брата гордецом, не мог вынести "шалостей" брата. Да и поговаривал, дескать, весь пошел в отца, в родителя. Халиф диктовал своим грамотеям тексты, которые читались с минбаров мечетей и в которых проклинался его брат Мамун, обвиняющийся в нарушении отцовского завещания и даже государственной измене. Но это не возымело действия. Мамун поступал по-своему. В халифате, можно сказать, царило двоевластие. И Зубейда хатун, и Айзурана хатун обвиняли молодого халифа в безволии… Неразбериха творилась во дворце. Савадские феодалы и багдадская знать подстрекали Амина к войне. Неиссякаемые богатства персидской земли уплывали из их рук. Зубейда хатун все еще питала ненависть к потомкам Абу Муслима. Она никак не могла успокоиться.
Меч плакал по шее халифа Амина. Мамун же пользовался среди? персов беспредельным влиянием. Он готовится отразить нападение-брата Амина в городе Мерве.
Тяжелым было положение халифа. Если бы дела и дальше пошли так, он вынужден был бы уступить престол матери — Зубейде хатун, или брату Мамуну. Но власть — такая зараза, что даже старуха, разбитая параличом, не откажется от престола. Будь на то воля правителя, он, покидая сей мир, забрал бы с собой государственную печать. История видела много правителей, которые, теряя последние силы, обеими руками цеплялись за престол.
Амин не желал расставаться с престолом. Наконец, по настоянию матери, он начал набирать войска не только в Сирии, но и в Савадской области.
Однако население Савада, недавно сменившее кочевой образ жизни на оседлый и едва-едва вкусившее прелести оседлой жизни не желало войны. Не желали ее и участники всех походов халифата против хуррамитов и чудом избежавшие гибели в битве с ними… Однако некоторые алчные придворные, желающие разбогатеть на войне, не давали покоя Амину. По сути и сам кутила-халиф не был склонен к войне. Но помимо придворных, твердящих "война-война" сама Зубейда хатун готова была взяться за меч. В последнее время положение хуррамитов укрепилось. Сборщики налогов, посылаемые Зубейдой хатун, уже не смели ступить на земли Базза. Водопровод, строящийся в Мекке, все еще не был завершен. Зубейда хатун желала, чтоб Мамун был усмирен, и она получила бы возможность собрать в Азербайджане налоги за несколько лет вперед с тем, чтоб-послать всю сумму в Мекку, на строительство водопровода. А это пока было все равно, что разделывать шкуру неубитого медведя.
Мамун же, надеясь на поддержку персидских феодалов, задумал возродить прежнюю славу сасанидских правителей. В восточных областях мечети постепенно теряли свое влияние. В деревнях, возле Базза и Карадага, хуррамиты прилежно восстанавливали разрушенные атешгяхи. А в атешгяхе деревни Билалабад жрецы уже исполняли религиозные обряды. Пили хум, пели и плясали вокруг огня.
Наконец войско халифа Амина перешло в наступление. Гонцы гоняли своих коней из походного стана в Багдад, и обратно. Войска Амина и Мамуна впервые встретились у реки Рей. Войско Амина сражалось под черным знаменем, а войско Мамуна — под зеленым. Войско Мамуна возглавлял Тахир ибн Гусейн, имеющий большое влияние среди персов. Сасаниды, утратившие свои земли и богатства, взяв в руки мечи, поддерживали Тахира. Большинство из них жило мечтами и надеялось, что Мамун с восшествием на престол окажет им особое благоволение. Мамун обещал обедневшим персидским феодалам большие привилегии. И они, постоянно оскорбляемые и унижаемые арабами, видели свое избавление в победе Мамуна.
Помогали Мамуну и иудейские купцы. Они мечтали вытеснить из персидских областей арабских, турецких, индийских и византийских купцов и завладеть всей торговлей на Востоке… Кто чего хочет, пусть того и ждет от войны, а народу она, кроме слез и неизлечимых ран, ничего не дает.
