Купец Шибл опасался, что караван угодит в руки персов. Несколько лет назад разбойники основательно обчистили его караван вблизи вавилонских болот. Если бы и этот караван подвергся ограблению он окончательно обнищал бы.
— Бабек, умоляю, — засуетился он. — Караван тебе поручаю. Делай, что хочешь, но выведи верблюдов из Багдада.
Бабек недоумевал. Ночью он с большим трудом привел караван к Хорасанским воротам города. Здесь не было ни одного знакомого, чтоб поспособствовать им. Семь персидских воинов стояли у ворот на страже. Они подозрительно относились даже к безоружным писцам. Никого близко не подпускали. Время было такое тревожное, что стражники у ворот не доверяли и друг другу.
После утреннего намаза Бабек вместе с четырьмя молодыми проводниками стоял под финиковыми пальмами возле ворот. Они держали совет о выводе каравана из города. Изнуренные верблюды с бросающимся в глаза тавром "Шибл" на ляжках ревели под вьюками. Бабеков Гарагашга отгонял мух, ударяя копытами по земле. Если бы его повод не был привязан к недоузку черного верблюда, конь от нестерпимой жары сбежал бы куда глаза глядят. У белого караванного петуха, сидящего на черном верблюде, поникли крылья. Верблюды заняты были своей жвачкой и с их некрасивых обвислых губ струилась белая пена.
Бабек был, как и персы, в красной одежде. И он был опоясан мечом, а за спиной висели лук и колчан. Были вооружены и другие проводники каравана. Все их мысли были сосредоточены на верблюдах, нежданно-негаданно угодивших в западню.
Переполох в Багдаде нарастал. На Тигре горели прогулочные корабли халифа Амина, пламя рвалось к небу. В городе занялись огнем приметные здания, дым поднимался над высокими минаретами мечетей. За дымом не видно было монастырей и церквей. Персы, заковав в кандалы нежелающих сдаваться воинов Амина, вели их в военные лагеря. Бабек и радовался, и печалился. Радовался тому, что рушится власть, при которой мать его попала в плен и оказалась на невольничьем рынке Багдада, погиб его отец, тот самый порядок, который давал возможность существовать Лупоглазому Абу Имрану. Печалился же потому, что бедуины, которых вешали на "деревьях смерти", тоже были людьми. Бабек никак не мог позабыть скорбное зрелище, увиденное недавно на мосту Рас-аль-Чиср.
Бабек исподволь наблюдал за стражниками, прохаживающимися у ворот. Ему хотелось обнажить меч и ринуться на них. Он готов был изрубить их и распахнуть ворота. Но осторожный Шибл не соглашался. Город кишел персидскими воинами. Персидские глашатаи на куцехвостых белых конях переезжали с одной улицы на другую и во весь голос оповещали:
— Багдадцы, слушайте и знайте! Благочестивый сын халифа Га-рун ар-Рашида халиф Мамун принимает заботы о спокойствии и безопасности города на себя. Халиф Мамун вновь поднимет славу халифата до небес. Распространители дурных слухов о Мамуне в городе Багдаде совершают богопротивное дело. Мамун изволил изречь, что высокоблагородные персы и высокоблагородные арабы — его друзья. Простые персы не имеют никаких притязаний к простым арабам. И сунниты, и шииты — равно мусульмане. Все мусульмане должны повиноваться халифу Мамуну. Во всех мечетях моллы должны возносить молитвы за здравие Мамуна.
На улицах Багдада не было никого, кроме персидских и арабских воинов. Все попрятались по домам. Одетые в красную одежду приспешники Мамуна, с мечей которых стекала кровь, приканчивали подозрительных на месте. Церковные колокола молчали. Только с минберов-кафедр в мечетях да с минаретов раздавались голоса. Служители веры воздевали руки к небу.
Трепетали израненные парусники, привязанные к финиковым пальмам и ивам на берегу Тигра. Дервиш, иссохший и древний, похожий на пугало, со свалявшимися волосами на лице и голове, с кошелем-кошкюлем на локте, постукивая посохом, топтался у Хорасанских ворот и жалобно распевал поминальную марсию.
Бабек, подойдя к дервишу, поздоровался с ним.
— Здравствуй, раб божий, — отозвался дервиш, торопливо облизал сухие губы и кашлянул. — Кто это желает одарить нас ради-аллаха?
Бабек бросил в кошель дервиша дирхем. Монета, звякнув, упала на землю. Бабек нагнулся, поднял дирхем и опустил его в кошель дервиша:
— Дедушка дервиш, — Бабек прикоснулся к плечу старца. — Правда ли, халиф Амин преставился?
Опаленное солнцем морщинистое лицо дервиша приняло скорбное выражение. "Проклятье шайтану!" Дервиш покачал головой, глубоко вздохнул:
