– На сто процентов. – Блейк обхватывает своей рукой плечо Эммы и ведет ее в гостиную. Я не переживаю, я не делаю ничего, кроме как тренируюсь, играю, ем, занимаюсь, хожу на пары и сплю. Слышится ее смех, и ничего не могу поделать с улыбкой, растягивающей мои щеки. Моя девушка и мой друг поладили.
Их шутливую беседу прерывает гудок. – Кто это?
– Блейк застрял с Брайаном и Сетом. – Я обвиваю руками ее талию.
– А я только решила, что ты мне понравился.
– Ты полюбишь меня этим летом, когда я буду держать тех шакалов подальше от вашей жизни. Я – отвлекающий фактор. Ты должна бы меня поблагодарить за то, что я позволяю Кью-Би себя эксплуатировать.
– Ты только что заслужил яблочный пирог наряду с тортом-мороженым.
– Да, черт возьми. – Он дает ей «пять» и бежит из дома.
– Он хорош, – улыбается она мне.
– Он такой. – Я целую ее дерзкий ротик. Снова и снова. Деликатное покашливание вынуждает прервать поцелуй. Вздыхаю, прислоняя свой лоб к ее. Это тот момент жизни, которой я хочу запомнить. Чувство внутри меня. Улыбки, красующиеся на лицах всех, кого люблю. Дружелюбие, которое только что познал. Я буду опираться на силу этого мгновения в моменты своей слабости.
***
– Вау, Блейк сдержал свое обещание. Мы вообще не видели команду зла. – Улыбка озаряет ее лицо, ее кожа загорелая от многодневной неги под солнцем. Я забирал ее после уроков и оккупировал ее дни, ее вечера, и несколько ночей нам даже удавалось проскользнуть к друг дружке. Ненавижу, что Эмс приходится обманывать своих родителей, и мне кажется, что ее мама знает, но Люк бы взбесился. Каким-то образом мы справлялись, а завтра я опять должен буду с ней попрощаться.
Сегодня бабушка была занята, поэтому наш визит к ней был коротким, и, насколько мне известно, после она продолжила кушать у себя. Так проходило это лето; были и хорошие дни и плохие. До того, как бабушка оказалась в центре для страдающих нарушением памяти, плохих дней было больше, с системой, которой они придерживаются, упражнениями, помогающими ее мозгу, она, по всей видимости, пребывает на грани того, чтобы уступить своей болезни, но борется с ней. Это очень тонкая грань, но программа, в которой она участвует, похоже, работает.
– Он оказал нам огромную услугу. С нашим ограниченным временем, не хотелось бы тратить его впустую. – Этим летом я понял, что такое дружба и как мне повезло, что Блейк рискнул сблизиться со мной. Он был моим спасителем.
– Может, я приеду на одну или две игры с твоими родителями. Они были так взволнованы, разрабатывая свои стратегии. Дорожное приключение, закуски и выпивка перед стадионом, и они могут получить соответствующие футболки, демонстрирующие, что они знают Кью-Би. – Изображая эту картину, она не может сдержать свой смех. Я присоединяюсь к ней, так как считаю, что они вполне на это способны. За прошедшие недели их гордость за меня, которую я сдерживал и вынуждал их скрывать, вышла наружу в полном объеме. Не думаю, что у них есть одежда без эмблемы моего университета, украшавшего ее. Это перебор, но так они возмещают то, чего я их лишил.
– Тебе я дам футболку, сшитую на заказ. – Она поднимает брови. – На ней можно написать «Собственность Уильяма Джейкобса».
– Мечтай-мечтай, Кью-Би. – И она опять растворяется во мне. Мне не нужно мечтать, когда прямо передо мной реальность. Я пробегаюсь вверх и вниз вдоль ее тела, сохраняя в памяти ощущение ее. Благодаря этим воспоминаниям я справлюсь с долгой разлукой, с вопросами, до сих пор мучавшими мой разум, с сомнениями, которые я отодвигаю, напоминающими о том, что мне нечего предложить такой девушке, как Эмма Николс. Я напоминаю себе, что она выбрала меня. Из всех людей она выбрала меня. Как и мои родители. Я стараюсь вспомнить день, когда увидел их в приюте. Стараюсь вспомнить, что меня отличало от других, почему они потянулись ко мне. Но у меня не получается воскресить тот день. Не получается вспомнить, что я вообще их видел, когда мы были выстроены в шеренгу; обычно они выстраивали нас в ряд от самого младшего к старшему, когда приезжали потенциальные родители. Наши лица были вытерты вонючей тряпкой, одной на нас всех, и мы были выставлены напоказ, словно на скотобойне, и поставщики выбирали лучший кусок мяса. Мне жалко, что я не смог вспомнить момент встречи с ними, единственная вещь, которую я помню – одиночество. Это скорее ощущение, а не четкий образ. Изоляция, в которой мы находились, постоянный голод и жажда уюта. Мне было все равно, были ли у меня чистая одежда или место для сна; мне просто хотелось почувствовать объятие или доброе слово. Иногда, когда мы видели семьи в деревне, я замечал мать, склоненную над детской поцарапанной коленкой, или отца, обнадеживающе поглаживающего по голове… я шел в кровать, гадая, каково это.
