Обноженный полностью

Думаю — ему можно верить: вряд ли он будет ещё раз всовывать себе в задницу умасленную рукоятку от утятницы. Но надлежит по-отечески погрозить пальчиком:

— Ты смотри у меня, знаю я вас…

Наконец, просветлившийся от моего прощения (и зачем оно ему нужно?), умывшийся слезами и воспаривший духом, отец Никодим несколько нетвёрдыми ещё шагами отправляется облачаться. Народ уже собирается для проведения обрядов.

Как пастырь он, конечно… Да и бог с ним — главное, чтобы из него не только разные… жидкости, но и благодать — проистекала.

«В основе почти всякого крупного состояния лежит преступление» — сия истина не мной сказана. Однако же дополню: в основе всякого государства лежит множество преступлений.

Начало деятельности моей происходило в местности мирной, добрыми государями управляемой, по законам давним, традициями овеянным, живущей. Коли закон есть, то и надлежит его к пользе своей применить. Например, нужного человечка выставить преступником. А далее уж и человечка, этим страхом взнузданного, применять для дел надобных.

Случай с о. Никодимом был, безусловно, преступлением моим. Следствием же его явилось то, что Никодим ощутил преступником себя. И от сего страха не только глупых и вредных доносов не слал, но и наоборот — в делах моих был удобен.

Не единожды применял я сей приём в делах своих. Да и то сказать: коли у нас, на Святой Руси — «всё через задницу делается», то вельми странно было бы и саму Святую Русь делать иначи.

Польза от «карманного попика» Никодимки явилась куда раньше, чем я предполагал. Через три дня, после исполнения необходимых треб в вотчине, мы закатились в Невестино: попа отвезти да на месте посмотреть — что надо там срочно сделать.

Вбитое через зад научение, как обычно на Руси и учат, состоящее в ко мне послушании и слов моих исполнении, привязанность его, произошедшая от моего прощения и утешения, спасло несколько десятков человеческих жизней. Вероятно, и мою единственную — тоже.

Мы прикатили в село на двух санях — я ещё несколько парней из «старших курсантов» прихватил: хотел присмотреться к ребятишкам. А своих ближников — дома оставил. А зачем? Места знакомые, нахоженные, татей-душегубов нет.

Невестино было занесено снегом. Над селением не было стоячих, издалека видных, столбов дыма от труб топящихся печей. Поскольку и самих труб ещё нет. Несколько поднимавшихся в разных местах струек дыма сливались в сплошное туманное облако, стоявшее над селом.

Натоптанная тропинка с берега к проруби на реке, другая, присыпанная недавним снегом — вверх, к заснеженной церковке на горке у заметённой берёзовой рощи. Да уж, были здесь дела… Вспомнилось, как бежала туда, вверх, под дождём, оскальзываясь на мокрой тропке, Трифена. Как я потопал за ней следом… и что из этого вышло… Не полюбопытствовал бы тогда, не исхитрился, поленился… и не было бы у меня моей гречанки… И много чего другого не было. Не только ласковой и жаркой смуглянки в моей постели… хотя и это очень даже… Языка бы не знал, бился бы сейчас с обучением детишек… лбом в стену… Глупее был бы.

Я сам — был бы хуже. Меньше знал, меньше понимал, меньше умел.

Неправда, что попаданец меняет мир «вляпа» — мир тоже меняет попаданца. Неправда, что я учу туземцев — они меня тоже учат. Я учусь у них. Мы учимся вместе. Чтобы вместе выживать в этом мире.

Только «друзей» здесь — надо сперва найти и вырастить.

Ностальгия по недавним моим «подвигам» — прямо переполняла и захлёстывала.

А вот и промоина в воротах околицы. Я тут в тот раз ночью пролезал. Был дождь, в вымоине бежала вода, а я весь мокрый и грязный… А теперь просто глубокая замёрзшая колдобина…

— Никодим, обрати внимание. Укажешь старосте — чтобы заделали. Непорядок.

Возчик хлестнул лошадь, сани тряхнуло. Вторые пришлось перетаскивать. Где-то взлаивали собаки, на деревенской улице никого не было, не видно и людей во дворах.

— Сейчас за угол повернём, на поповское подворье подъедем. Место хорошее, прикинем чего сколько надо, чтобы заново отстроиться.