Вагончик медленно подкатился к нижней беседке. Мы вышли, с интересом поглядывая друг на друга. Отец Филарет засеменил по торной тропке к своей резиденции, располагавшейся неподалеку от церкви с золотыми куполами в центре города. В дороге он все больше помалкивал, бросая на меня косые взгляды. Священник старался разгадать, с кем свела его судьба. И, похоже, не сделал определенного вывода. Помогать ему я не стал.
Я сидел посреди гостиной и ел лаваш с сыром и медом, когда дверь нашей с Лакертом резиденции без стука отворилась и на пороге появилась Эльфия.
Ее зеленые глаза уставились на меня со смесью восхищения, негодования и удивления.
– Объедаешься? – спросила она.
– Люблю вкусно покушать, – согласился я.
– Уже заметила. Подчас мне начинает даже казаться, что ты не тот, за кого себя выдаешь.
– Я ни за кого себя не выдаю, – ласково улыбнулся я. – Проходи, красавица. Съешь меда. Он не отравлен.
Эльфия усмотрела в моем предложении намек на неприятную ситуацию, в которую я попал по ее вине. С тех пор у нас не было возможности поговорить. Она не искала больше встреч со мной, а я не пошел к ней. Ноздри девушки обиженно раздулись.
– Тебе не идет сердиться, – сообщил я. – Чем твой слуга прогневал тебя на этот раз?
– Зачем ты осквернил памятник нашего героя? И уж если тебе хватило наглости это сделать, почему ты не схватился в открытую со стражами, а сбежал вместе со священником? Говорят, со стороны вы походили на двух баб, спасающихся от насильников и путающихся в своих одеждах…
– Полегче в выражениях, – попросил я, но не выдержал и рассмеялся. – Кто же тебе об этом рассказал?
– Джигит из охраны Священного места. Мне было поручено расследование происшествия. От жрецов к княжне поступила жалоба.
– И как успехи? – поинтересовался я.
– Чьи?
– Твои. В расследовании.
– Я возмущена.
– Какое это имеет отношение к расследованию? Эльфия гордо вскинула голову. Золотистые волосы разметались по плечам.
– Похоже, ты мало ценишь свою честь.
– Просто не думаю, что такой мелкий и забавный инцидент может уронить мое достоинство, – заявил я.
– Инце… что? – переспросила девушка.
– Бегство от каких-то полоумных абреков. Любой нормальный человек предпочел бы не ввязываться с ними в драку, если имеется такая возможность. А возможность нашлась…
– Знаешь ли ты, что посланника митрополита Кондрата теперь хотят повесить, или, в лучшем случае, выгнать из страны?
– Его-то за что? Он пытался удержать меня от святотатства. Хотя, по-моему, никакого святотатства я не совершил. Если люди ставят памятники и пишут на них что-то, нет греха в том, что другие хотят это прочитать. Напротив, надписи в публичных местах для этого и делаются!
Эльфия осуждающе покачала головой:
– Ты влез с ногами на подножие алтаря. Мало того – ты не разулся. А на плиту перед алтарем подобает становиться только на колени. И читать, что тебе интересно. Усердно молясь при этом.
– Но я ведь не знал о тамошних порядках! И никаких пояснительных записок, или гидов, или сторожей там не было!
Девушку обращение к здравому смыслу не взволновало.
– Ты виновен в святотатстве. Но меня больше всего возмущает то, что ты бежал от воинов, как трусливый шакал.
Я вновь улыбнулся. Если поклонницу Лермонтова взволновало больше всего именно это, значит, она и вправду ко мне неравнодушна! Приятно, несмотря на все обвинения.
– Какого же наказания требуют абреки для меня?
– Тебя они отдают на суд княжны. Ведь только она может подписать законный приказ казнить тебя через усечение членов – предать смерти, достойной святотатца!
Я задумался. Не потому, что боялся расправы. Просто я, похоже, и в самом деле оскорбил чувства этих людей. Непо своей вине, конечно. Можно даже сказать, по их собственной вине, из-за их суеверий. Но все равно было неприятно. Тем более что Эльфия, похоже, была закоренелой язычницей и почитала Лермонтова как покровителя Бештауна.
– Глубоко уважаю Михаила Юрьевича как поэта и восхищаюсь им, – заявил я, поднимаясь. – Приношу извинения всем, кого обидел. В том числе и тебе, милая Эльфия.
– Разве воин просит прощения?! – возмущенно выкрикнула девушка. – Он вызывает обвинителей на суд богов!
В ярости телохранительница княжны была особенно хороша. Не вполне отдавая себе отчет в том, что делаю, я сгреб ее в охапку и поцеловал. Пусть всадит мне кинжал в спину, если захочет. Но вряд ли она это сделает.
Глаза Эльфии затуманились. Она не стала сопротивляться, хотя и говорила совсем недавно, что воин должен проявлять решительность в любой ситуации. Себя она, наверное, в данный момент воином не считала. А я был решителен, и на этот раз это заслуживало одобрения…
Я уже подумывал перейти к более решительным действиям, когда дверь спальни Лакерта распахнулась и он, заспанный, появился на пороге:
– Что случилось?
Тут Лакерт увидел весьма пикантную картину и поспешил закрыть дверь. Но непоправимое уже свершилось. Эльфия выскользнула у меня из рук и пришла в такое негодование, что мне сделалось по-настоящему страшно.
