В то же время звездное покрывало ловко отодвинуло Анну Михайловну и взялось за другую руку Долинского.
Нестор Игнатьевич слегка рванулся: маски висели крепко, как хорошо принявшиеся пиявки, и только захохотали.
– Ты не думаешь ли драться? – спросило его покрывало.
Долинский, ничего не отвечая, только оглянулся; конногвардеец, сопровождавший полонивших Долинского масок, рассказывал что-то лейб-казачьему офицеру и старичку самой благонамеренной наружности. Все они трое помирали со смеха и смотрели в ту сторону, куда маски увлекали Нестора Игнатьевича. Пунцовый бант на капюшоне Анны Михайловны робко жался к стене за колоннадою.
– Пустите меня, Бога ради! – просил Долинский и ворохнул руками тихо, но гораздо серьезнее.
– Послушай, Долинский, будь паинька, не дурачься, а не то, mon cher[46], сам пожалеешь.
– Делайте что хотите, только отстаньте от меня теперь.
– Ну, хорошо, иди, а мы сделаем скандал твоей маске.
Долинский опять оглянулся. Одинокая Анна Михайловна по-прежнему жалась у стены, но из ближайших дверей показался голубой капюшон Доры. Конногвардеец с лейб-казаком и благонамеренным старичком по-прежнему веселились. Лицо благонамеренного старичка показалось что-то знакомым Долинскому.
– Боже мой! – вспомнил он. – Да это, кажется, благодетель Азовцовых – откупщик. – И, оглянувшись на висевшее у него на правом локте черное домино, Долинский проговорил строго: – Юлия Петровна, это вы мне делаете такие сюрпризы?
Он узнал свою жену.
– Ну, пойдемте же куда вам угодно, и, пожалуйста, говорите скорее, чего хотите вы от меня, бессовестная вы, ненавистная женщина!
Анна Михайловна, встретив Дору, упросила ее тотчас же уехать с маскарада.
– Я совсем нездорова – голова страшно разболелась, – говорила она сестре, скрывая от нее причину своего настоящего расстройства.
– Позовем же Долинского, – отвечала Дора.
– Нет, бог с ним – пусть себе повеселится.
Сестры приехали домой, слегка закусили и разошлись по своим комнатам.
Долинский позвонил с черного входа часа через два или даже несколько более. Кухарка отперла ему дверь, подала спички и опять повалилась на кровать.
Спички оказались вовсе ненужными. На столе в столовой горела свеча и стояла тарелка, покрытая чистою салфеткою, под которой лежал ломоть хлеба и кусок жареной индейки.
Нестор Игнатьевич взглянул на этот ужин и, дунув на свечку, тихонько прошел в свою комнату.
Минут через пять кто-то очень тихо постучался в его двери.
Долинский, азартно шагавший взад и вперед, остановился.
– Можно войти? – тихо произнес за дверью голос Анны Михайловны.
– Сделайте милость, – отвечал Долинский, смущаясь и оглянув порядок своей комнаты.
– Отчего вы не закусили? – спросила, входя, тоже несколько смущенная Анна Михайловна.
– Сыт – благодарю вас за внимание.
Анна Михайловна, очевидно, пришла говорить не о закуске, но не знала, с чего начать.
– Садитесь, пожалуйста, – вы устали, – отнесся к ней Долинский, подвигая кресло.
– Что это было за явление такое? – спросила она, спускаясь в кресло и стараясь спокойно улыбнуться.
– Боже мой! Я просто теряю голову, – отвечал Долинский. – Я был причиною, что вас так тяжело оскорбила эта дрянная женщина.
– Нет… что до меня касается, то… вы, пожалуйста, не думайте об этом, Нестор Игнатьич. Это совершенный вздор.
– Я дал бы дорого – о, я дорого бы дал, чтобы этого вздора не случилось.
– Эта маска была ваша жена?
– Почему вы это подумали?
– Так как-то, сама не знаю. У меня было нехорошее предчувствие, и я не хотела ни за что ехать – это все Даша упрямая виновата.
– Пожалуйста, забудьте этот возмутительный случай, – упрашивал Долинский, протягивая Анне Михайловне свою руку. – Иначе это убьет меня; я… не знаю, право… я уйду бог знает куда: я просто хотел уехать, хоть в Москву, что ли.
– Очень мило, – прошептала, качая с упреком головой, Анна Михайловна. – Вы лучше скажите мне, не было ли
– Ничего. Она хочет с меня денег, и я ей обещал.
– Какая странная женщина!
– Бог с ней, Анна Михайловна. Мне только стыдно… больно… кажется, сквозь землю бы пошел за то, что вынесли вы сегодня. Вы не поверите, как мне это больно…
– Верю, верю, только успокойтесь и забудьте этот нехороший вечер, – отвечала Анна Михайловна, подавая Долинскому свои обе руки. – Верьте и вы, «то из всего, что сегодня случилось, я хочу помнить одно: вашу боязнь за мое спокойствие.
– Боже мой! Да что же у меня остается в жизни, кроме вашего спокойствия.
Анна Михайловна взглянула на Долинского и молча встала.
– Позвольте на одно слово, – попросил ее Долинский.
Анна Михайловна остановилась.
– Вы не сердитесь? – спросил Нестор Игнатьевич.
– Я уверена, что вы не можете сказать ничего такого, что бы меня рассердило, – отвечала Анна Михайловна.
– Я вас всегда очень уважал, Анна Михайловна, а сегодня, когда мне показалось, что я более не буду вас видеть, не буду слышать вашего голоса, я убедился, я понял, что я страстно, глубоко вас люблю, и я решился… уехать.
– Зачем? – краснея и взглянув на дверь, отвечала Анна Михайловна.
Долинский молчал.
