Рослый даже не смотрел на них. — И потом, свое право на корону он сумел доказать делами. Но только вот что я хочу сказать вам, бродяги, не тот стал Бирюк, каким был лет десять назад. Может, я сам сильно одичал здесь у Беспалого, но мне что-то не по нутру его столичный прикид. Бирюк стал очень напоминать бобра. А потом, люди, вы заметили, как он стал изъясняться? От него почти не услышать фени, и мне порой кажется, что я разговариваю не с законным, а с фраером чистой воды! Может, у них, в столицах, теперь принято обходиться без блатной музыки, но у нас свои понятия, и их никто не отменял.
Сказанное было очень серьезным упреком в адрес Бирюка. Каждый блатной обязан был изъясняться на фене, и чем выше его воровской статус, тем изысканнее должны быть жаргонные словечки. Разговаривать на фене — совсем не значило приправлять свою речь матерком, за который могут спросить очень строго.
Как правило, законный в совершенстве владеет «блатной музыкой», без нее невозможно завоевать авторитета среди осужденных, феня — как волшебный ключик, благодаря которому открывается дверь, ведущая на воровской Олимп.
Бирюк феню не позабыл: разве можно забыть язык, на котором общался значительную часть своей жизни. Он мог объясняться на «блатной музыке» не только с уркаганами, но способен был ворковать на воровском языке даже со столичными девицами, привыкшими к уюту шикарных профессорских квартир.
Малопонятная уголовная феня из его уст звучала так же изысканно, как спич в элитарном клубе. Но что правда, то правда: в последние годы он использовал ее реже. Конечно, на то были свои объективные причины и самая главная из них — жизнь легального совслужащего в Ленинграде, когда надобность в «блатной музыке» отпала вообще. А потом, его всегда раздражала понтовая речь приблатненных, из которых жаргонные словечки сыпались, словно горох из драного мешка. Подчас они даже не подозревали об истинном значении произнесенной фразы. А слова могли быть так же опасны, как неразорвавшаяся граната, и Бирюк мог припомнить случаи, когда блатные отрезали «сквернослову» язык.
— Признаю, в последнее время я действительно мало прибегаю к фене, но это совсем не говорит о том, что я перестал быть уркой! — резко возразил Бирюк.
— Об этом никто не спорит, но сейчас мы должны выбрать смотрящего, и от нашего выбора зависит, какой порядок будет на зоне, — невозмутимо продолжал Рослый. — Не буду скрывать, что ты мне нравишься, Бирюк, но хочу, однако, заметить, что все-таки не настолько, чтобы ты стал смотрящим. Я — за Мишку! — твердо заключил он.
— Вот мы и определились, Бирюк! — Мякиш не мог скрыть торжества. — Смотрящий должен быть один! Порядок не терпит двоевластия! Мы же, в конце концов, не петухи, у которых может быть и папка и мамка. Мне бы очень не хотелось, чтобы ты оставался в обиде. Признаюсь тебе, я очень жалею, что мы не смогли найти понимания в самом начале. Мы могли бы стать с тобой друзьями.
— Друзьями, говоришь? — поднялся Бирюк. — Не надейся! Будь смотрящим, но если сучиться станешь… спокойной жизни я тебе не обещаю.
Пойдемте, бродяги, больше нам здесь делать нечего!
— Правда, на том дело не кончилось, — хрипло продолжал Тимофей Егорович, но осекся, голос у него сорвался, на него опять напал приступ кашля, и Владислав терпеливо ждал, пока старик придет в себя. Он встал, открыл холодильник, достал бутылку «Боржоми» и налил стакан. Тимофей Егорович выпил половину, кашель утих. Старик бессильно откинулся на подушки. — Да, совсем я плох. Видать, конец близко. Надо успеть тебе досказать все… Садись, Владислав, слушай. — Он помолчал. — Так вот, теми выборами смотрящего дело не кончилось. Мякиш после того, как зеки его поддержали, решил воспользоваться своей победой поскорее. Ведь выбрали в смотрящие его не единогласно, с маленьким перевесом, да и то благодаря тому, что я троих колеблющихся в карцер спровадил вовремя, — словом. Мякиш решил Бирюка убить. Но поскольку Стасик Бирюк на зоне пользовался громадным авторитетом, он побоялся, падла, это сделать в открытую и своими руками. Он стал потихоньку подбирать себе команду камикадзе — из молодняка, из первоходков, чтобы их напустить на Бирюка. И вот что я надумал тогда. Надумал я устроить Бирюку побег…
— Ты? Бирюку — побег? — изумился Варяг Он вдруг подумал, что старик совсем сбрендил: виданное ли это дело, чтобы «кум» «сучьей зоны» самолично устраивал крупному авторитету побег! — Что-то ты, Тимофей Егорович…
— Думаешь, заливаю? — недовольно, с обидой оборвал его старик. — Ты что же это, так ничего и не понял? На хрена же я с тобой второй день тут толкую? Не заливаю я. Все так и было. Да, Варяг. Когда я понял, что Мякиш свой план по-серьезному обдумал и у меня не было никакой возможности его остановить, я тогда твердо решил, что Бирюка надо спасать. Веришь или нет, но мне тогда подумалось, что, спасая Бирюка, я спасаю Россию — от бандитского отродья. Я в те пару дней, после того как мне эта мысль в голову пришла, многое передумал.
