Теперь Эрлинг понимал, что загадка тех лет, очевидно, уйдет в могилу вместе с ним, но это не имело значения — она касалась только его самого и ни для кого не представляла ни малейшего интереса. Он не знал, чем объяснить, что именно в то время ему работалось, как никогда. Он помнил, что мог подолгу на чем-то сосредоточивать свое внимание, один раз это длилось три месяца, другой — целых полгода, но все остальное было скрыто туманом. Результаты его работы могли видеть все, он сам не понимал, как у него хватало времени и сил при том, что ежедневно он пропускал через себя огромное количество алкоголя, а сколько сил уходило на всякую чепуху и скандалы! Пьяным же он не работал никогда. Несколько раз он пытался работать под хмельком, но, увидев на другой день результат, он испытывал ужас, что кто-нибудь может прочесть то, что он спьяну написал, и этот ужас преследовал его потом при любом опьянении. От алкоголя слова и мысли становились вульгарными, и Эрлинга охватывал мучительный стыд. Однако неприятные чувства, мучившие его при знакомстве с продукцией своего опьяненного мозга, не способствовали тому, чтобы он бросил пить. Напротив, это быстро научило его не прикасаться к бумаге в нетрезвом состоянии.
Загадка тем не менее никуда не делась. Ведь на протяжении десяти лет он бывал пьян каждый вечер. Объяснение могло быть только одно: должно быть, он очень продуктивно работал по утрам, когда хмель покидал его, и до вечера, когда напивался снова. Но этого Эрлинг не помнил. Однажды он обратился к врачу, который был его другом. Тот сказал: Ты никогда не был алкоголиком, ты всегда был только пьяницей. Слова врача нашли в Эрлинге отзвук, и это было верным признаком того, что врач оказался недалек от истины. Эрлингу подходил совет старой Эльвиры, горничной Фелисии, который Фелисия часто повторяла ему: Тебе нужно, чтобы в буфете было пусто, а ближайшее питейное заведение находилось как можно дальше.
Фелисия лежала в кровати, подложив руки под голову, она думала: На той лекции Эрлинга о сексуальной распущенности и служанке из Рьюкана присутствовали две мои подруги. Я же сидела со стаканом сока в каком-то грязном кафе и терпела насмешки официантов, а потом в слезах пошла домой в Слемдал. Я боялась, что встречу кого-нибудь из знакомых, и не хотела, чтобы меня видел даже шофер такси. Конечно, я была уверена, что забеременела.
Я ужасно боялась случайно встретиться с Эрлингом и увидеть его презрительную улыбку или услышать какое-нибудь ироничное замечание. Этот человек был способен на все. С тех пор прошло двадцать три года, а я так и не смогла забыть мучивший меня тогда унизительный страх. Я была безумно, отчаянно влюблена в человека, которого долг велел мне ненавидеть, презирать, забыть. Все добрые советы о разводах яйца выеденного не стоят, и только Бог знает, почему женщина не может жить со своим мужем. Или наоборот. Я бы повесила всех добрых советчиков. А как они бросаются всем скопом, когда надо помочь осужденному расстаться с жизнью! Они дают тысячи добрых советов о том, как это делается, что должен чувствовать осужденный, и считают, что прекрасно знают, о чем говорят.
Мне казалось, что я просто не подошла ему — наивная, неопытная девчонка. Он решил, что я глупа и пресна, — забудем о ней, следующая дама, на выход! Эта не подходит, как писал Г.Х. Андерсен про спившуюся прачку, я так и слышала, как Эр-линг говорит: Эта не подходит. Оскорбление жгло меня, как огонь. Я не подошла тому человеку, которого полюбила, — мне хотелось умереть. Целуясь на прощание, мы договорились о новой встрече. Я была сама не своя от счастья. Он вызвал по телефону такси, уехал и тут же забыл обо мне.
