Во время своего выступления Эрлинг ни разу не споткнулся, он говорил громко и четко. Дама его сердца не шелохнулась, в лице у нее не дрогнул ни один мускул и после того, как лавина лекции закончила свое падение и Эрлинг, живым и невредимым, выбрался из катакомб, где в котле для кипячения белья вопила Ольга и часовщик, точно призрак, подпрыгивал на своей резиновой ноге, — женщина вся напряглась, чтобы достойно выйти из этой ситуации. Он издали наблюдал, как прояснилось ее лицо — все триста человек перестали существовать для нее — и как ее глаза засияли ему навстречу. Через полгода Эрлингу было трудно понять, почему они расстались. Он прежде никогда не испытывал сам, как можно вдохновиться одним только присутствием другого человека, и видел, что она это понимает. Несколько раз ему казалось, будто он произносит слова, которые она посылает ему. Когда голос его затихал или он задумывался над каким-нибудь словом, она начинала нервничать и, не двигаясь, посылала ему отчаянную мольбу: Не осрамись! Доведи до конца свою безумную выходку, иначе ты опозоришь меня! Найди верные слова, чтобы выразить все, о чем ты никогда раньше не думал! Вряд ли кто-нибудь из присутствовавших в тот вечер на лекции Эрлинга поверил бы, что они с Сесилией до того дня ни разу не видели друг друга и что у него даже в мыслях не было рассказывать почтенной публике, как сын хромого портняжки получил свое первое сексуальное крещение, наложившее метку на всю его жизнь, — пережитый им страх можно было передать лишь в анекдоте. Он нарочно иронически рассказывал этому торжественному собранию о полученной им травме, но знал ли кто-нибудь из трех сотен присутствовавших там людей, что такое настоящая душевная травма? Поняли ли они, что родилось на свет в результате страха и агрессивности, охвативших его после того, как Ольга исчезла в котле, а хитрый часовщик повесился в коридоре у двери как раз тогда, когда Эрлинг должен был пережить чудо? Были ли они сами во время своего сексуального крещения схвачены в темноте за шею железным крючком, вделанным в резиновую ногу покойника? Каждый раз, говоря о том, что сексуальная распущенность в принципе невозможна, Эрлинг слышал, как смех публики, теперь уже одинаково и взволнованной, и удивленной, из тихого шороха превращается в могучий шквал, и почти сердито ждал, когда в зале снова установится тишина. Профессиональные спорщики, сидевшие на первых рядах, с недоумением пожимали плечами, так было принято в их клубе. Про себя Эрлинг побаивался потерять нить размышлений — теперь его не спасли бы уже никакие записи. Однако ему удалось не выпустить ее из рук. Он расправился с Казановой. Не задумываясь, задел Зигмунда Фрейда, о котором имел тогда весьма расплывчатые представления, вытащил на свет Божий Блаженного Августина и заглянул по пути в Содом и Гоморру. И каждую свою мысль он заканчивал настойчивым ораторским вопросом: Скажите мне (он обращался к Сесилии),
Когда Эрлинг закончил лекцию, председатель пожал ему руку — надо же соблюдать этикет. Сказал, что это был незабываемый вечер, хотя он искренне сожалеет, что объявленная лекция…
Председателя отвлек чей-то выкрик — кто-то в зале все-тки не сдержался, — но потом он объявил, что через пятнадцать минут начнется дискуссия. Он хотел пригласить Эрлинга выпить кофе или пива, но женщина в третьем ряду встала с места, и Эрлинг подошел к ней.
— Триста пар глаз впиваются в меня, словно иглы в испанскую девственницу, которую пытает инквизиция, — сказала она.
— Давайте зайдем сюда, — предложил Эрлинг.
Они прошли в соседнюю с залом комнату, где беседовали несколько человек, которые тут же замолчали и уставились на них.
— Гардероб там, — сказал Эрлинг.
И они ушли. У подъезда стояло такси. Они сели в него.
— Поезжайте прямо, мы потом скажем, куда ехать, — сказал Эрлинг шоферу. Кто-то выбежал из подъезда, и Эрлинг воскликнул: — Поезжайте! Скорей!
Такси сорвалось с места. Эрлинг нашел руку Сесилии и спросил:
— Где ты живешь?
Она не ответила, но, наклонившись вперед, сказала шоферу свой адрес.