Макс бесстрастно наблюдал за казнями. Он впервые воочию видел действенность жестокости фон Кнобельсдорфа. Да, оберштурмбанфюрер застрелил четверых, но что еще ему оставалось делать? Позволить минометам пристреляться и тогда потерять четырех своих? Да и как иначе он мог бы пресечь побег заключенных? Как он должен был поступить – вежливо попросить их не делать этого? Макс почувствовал, что краснеет от этих крамольно-циничных мыслей, но быстро взял себя в руки. Это война, и нужно быть полным идиотом, чтобы пытаться изменить ее правила.
Охранник привел несчастного пленника, закованного в кандалы, и ударом ноги сбил его на землю. Фон Кнобельсдорф даже не загасил сигарету; он встал над бедолагой и убил его одиночным выстрелом в голову. Никаких внешних эффектов, никакого смакования действа. «Быстро и эффективно», – подумал Макс.
На самом деле он уже выработал в себе вкус к чужой смерти, хотя сам был пока что не готов к этому. Пистолетный выстрел в висок казался Максу хорошим способом уйти из жизни. Впрочем, автоматная очередь тоже неплохо. Все лучше, чем смерть от голода или от непосильной работы: их рабочие были измождены. Главное, что такой конец был быстрым, а не омерзительно-ужасающим, как гильотина или – что еще хуже – кресло в его лаборатории. Именно смерть от пули выбрал бы Макс для себя.
И все же с ним уже произошло нечто ужасное. Поскольку Макс сортировал влажные камни, его одежда неминуемо промокала, и, когда фон Кнобельсдорф расстреливал того человека, –
– Что вы делаете? – возмутился Макс. – Этот китель совершенно новый!
В ответ фон Кнобельсдорф сказал с улыбкой:
– Вам следует винить в этом французов: у них каша вместо мозгов. Если бы я пристрелил немца, вы бы сами увидели, как пуля спокойно вышла бы с другой стороны черепа.
Макс подумал: «То, что я брякнул нечто столь легкомысленное, в то время как у меня на глазах убили человека, ужасно уже само по себе. Но еще хуже то, что я еще и умудрился пошутить на эту тему с фон Кнобельсдорфом». Осознав, что это означает, Фоллер содрогнулся. «Во что ты превращаешься?» – спросил он у себя, но потом решил, что поставил вопрос неправильно. Все дело в том, во что он
Для Макса было очевидно, что фон Кнобельсдорф в действительности и сам толком не знает, что ищет. Весьма абстрактная задача – найти камень в пруду. И как долго они еще будут тут ковыряться? Макс даже подумывал о том, чтобы показать фон Кнобельсдорфу найденный голыш – просто чтобы скорее вернуться к Герти. Но, хотя со времен Зальцгиттера Макс проделал большой жизненный путь и очень сильно изменился, он все же не дошел еще до того, чтобы приговорить полтора десятка людей к смерти только ради того, чтобы самому немного отдохнуть и восстановить силы.
Ему уже осточертела вонь водорослей и постоянная сырость лагерной жизни. Макс соорудил костер рядом с местом своей работы, но и это его раздражало, потому что переменчивый горный ветер периодически накрывал его едким дымом. Максу хотелось принять ванну, улечься в свою постель и оказаться в объятьях собственной жены – желательно именно в такой последовательности.
Он как раз думал о Герти, когда увидел карабкающегося по склону холма французского крестьянина. Макс встал и тронул за руку ближайшего эсэсовца, штурмманна[61].
– Партизан? Маки?
Немец поднес к глазам бинокль.
– Не вооружен, – сообщил он и взялся за винтовку.
– Что вы делаете? – удивился Макс.
Штурмманн пожал плечами:
– Хочу его пристрелить.
Макс покачал головой:
– Как вы собираетесь править в этой стране, если всех перебьете? Нельзя стрелять в людей только за то, что они тут находятся.
– Он мог увидеть.
– Увидеть что?
Штурмманн снова пожал плечами, как бы соглашаясь с Максом, затем опустил винтовку и вернулся к сортировке камней.
Прыжок Эндамона Кроу с парашютом выдался одновременно удачным и неудачным. Его подготовка состояла из нескольких фраз, которые выкрикнул ему рядовой ВВС, пристегивавший карабин парашюта к тросу. Прозвучало это так:
– Ноги вместе, пальцы скрестить, задница крепко сжата!
По пути до места высадки этот человек, которого внешний вид Кроу нервировал и даже пугал, говорил без умолку. Однако единственное, что удалось усвоить из этого словесного потока Кроу, находящемуся в смятении, – это что, сколько бы ты ни прыгал до этого, подготовиться к прыжку с парашютом ночью в горах невозможно в принципе. И успешное приземление в этом случае – причем это касалось не только профессора, а и любого другого, – было лишь вопросом личного везения.
