— Иван Палыч, я… я не хотел! Клянусь, не хотел! Он сказал просто бумажку подписать, для дела, мол, никому худо не будет! А потом… потом печать велел, я не знал, что… говорит, сможешь повторить… — он всхлипнул, слёзы покатились по щекам, худые плечи затряслись. — Не сдавайте меня, Иван Палыч, дядька убьёт, в полицию отдаст, я ж не вор, клянусь! Я больше не буду.
— Тихо, Андрей, не плачь. Сядь. Я не сдам тебя Лаврентьеву, не бойся. Но правду расскажи мне, всю. Кто «он»? Что велел? И про печать, и про подпись. Всё, как было.
Андрюшка, шмыгнув носом, кивнул.
— Расскажу…
— Что за дядька, про которого ты говоришь? — спросил Иван Палыч.
— Мой, родной, — ответил парнишка.
— Постой, ты же говорил, что у тебя нет родных.
— Говорил. Но выяснилось, что есть!
Андрюшка, вытерев слёзы рукавом, поднял голову, улыбнулся:
— Он сам сказал, Иван Палыч! Я у трактира стоял, дрова для Аглаи нёс, а он подошёл, здоровый такой, в шубе. Спросил, кто я, откуда, что тут делаю. Говорит, что не видел меня тут раньше. Я сказал, что сирота, в больнице помогаю, родителей не помню. Он тогда засмеялся, хлопнул по плечу, говорит: «Я, Андрей, брат твоего отца, твой дядя родной получаюсь! Кровь родная!». Я так обрадовался, Иван Палыч, у меня ж никого, кроме дядьки Игната, так он ведь дальний родственник, двоюродный, и то сводный. А тут — родня, близкая!
— Вон значит как, — нахмурился Иван Палыч.
— Ага. Я говорю, что не помню его, а он говорит, что редко приезжал к нам, когда я еще совсем маленький был. Про папку мне рассказал, говорит, хороший человек был. Сказал, что я на него похож. Только велел мне молчать, никому не говорить, мол, дела у него казённые, секретные, а родство потом объявит, как время придёт. Наверное, он в советниках Императора работает, я так думаю. Шпионов ловит, поэтому и секретность такая.
— Эх, Андрюша… — тяжело вздохнул доктор. И усмехнулся: — А зовут твоего дядьку как? Случаем не Субботин Егор Матвеич?
— Нет, отчего же? И вовсе не так.
— А как? — удивился доктор.
— Дядя Сильвестр…
В помещении повисла пауза.
— Сильвестр? — удивленно пробормотал Иван Палыч, не ожидав такого поворота.
— Ага.
— Вот так номер… Ну, и что же дальше, Андрей? Про печать, подпись — как было?
Андрюшка, проглотив ком, продолжил:
— Он узнал, что я вырезаю кораблики, лошадок. Похвалил, сказал, что у отца у моего тоже так же получалось. Спросил, могу ли печать сделать, деревянную, для дела, мол, казённого. Я сказал, могу. Он дал рисунок, показал, как герб больницы сделать. Я вырезал, Иван Палыч, за ночь, думал, для добра, все-таки дядька, родня. Разве он плохое сделает? А потом он бумагу принёс, сказал, подпиши, как ты, мол, умеешь писать, я ж грамотный, в школе учился. Я подписал, он сказал, это для учёта, для больницы, а я поверил…
Иван Палыч выдохнул, прикрыл глаза.
Сильвестр… вот ведь гниль болотная! Пацаненка в свои грязные делишки втянул!
— Верю, Андрей, — ответил доктор, видя, что паренек вновь начинает дрожать. — Ты не вор, тебя обманули. Но дело серьёзное, Сильвестр обманул тебя подло — не дядя он тебе никакой, и не для добра он это все затеял. Молчи пока, никому ни слова, даже Аглае. Понял?
— Понял, Иван Палыч… Спасибо, что не сдаёте… Я больше не буду, клянусь!
Артём, хлопнув его по плечу.
— Ладно, беги. Не расстраивайся. И с Сильвестром больше не пересекайся.
Паренек убежал, оставляя доктор наедине со своими мыслями.
Это что же получается?
Не Субботин главный в этом мутном деле, а Сильвестр. Неожиданно. Тогда зачем Субботин ездил в аптеку Евтюхова, где Иван Палыч видел его, когда выбирал пластинки?
Пазлы головоломки сошлись довольно быстро.
Сильвестр, наживаясь на контрабанде спирта, решил сыграть крупнее — на морфине. Казённый, строго учтённый, наркотик — золотая жила. Тем более когда есть такой рынок сбыта в виде богатенького и зависимого Субботина.
Подделав документы с помощью Андрюшки, наивного сироты, что поверил в «дядю», Сильвестр состряпал накладные: пятьдесят склянок вместо десяти, печать больницы, подпись, похожая на подпись главного врача. Эти бумаги Сильвестр продал Субботину, для которого морфин — дороже жизни. А тот и затарился в аптеке. Отсюда и нехватка, о которой сообщили ревизоры: в аптеке морфин отпущен по документам больницы, а вот до больницы он так и не дошел.
Иван Палыч почувствовал, как злость сжимает грудь. Вот кого нужно брать под белы рученьки и вести в клетку! Только…
Иван Палыч понимал, что ничего у него на Сильвестра нет, кроме показаний мальчонки. А что эти слова против матерого вора? Сильвестр сразу же пойдет в отказную. И самого парня же и подставит — мол сам пацан все делал, а он тут ни при чем.
Нет, тут надо иначе. Только вот как? Эх, с Гробовским бы переговорить. Он больше в этих делах смыслит, опыта имеется у него. Однако сегодня уже до него не пойдешь — поздно. Завтра, с самого утра — к нему! А сейчас…
Спать не хотелось, да и нельзя было — его дежурство в больнице. Иван Палыч достал из ящика тетрадь, принялся водить затейливые каракули, погруженный в думы.
За стеной стонали больные. Эх, лекарства бы им дать…
