— Мужиков подтянулось — человек десять, — продолжил рассказ Фома Егорыч. — Неразбериха, крик, мат. Те, кого били, в сторону леса побежали, где церковь. А за ними — толпа, в злобе. Я сзади шёл, заглянул… видел, как они к церкви ломились. Двери колотили, орали: «Открывай, гады!» Думали, что те туда спрятались. Но батюшка, видать, заперся. А потом… солома у крыльца вспыхнула. Кто-то папироской ткнул, не то случайно, не то со зла. Огонь — враз, как порох. Как поняли, что натворили, — разбежались кто куда. Вот тебе и дела.
Иван Палыч замер, кровь в висках застучала.
«Солома? Папироска? — подумал он. — А запах керосина, который батюшка учуял? Что-то тут нечисто».
— А керосин? — прямо спросил доктор. — Керосин подливали?
— Керосина… не видал, Иван Палыч. Я ведь рядом не стоял — в такой суматохе мне ни к чему, еще ненароком заденут. А я человек старый, мне много не надо — табуреткой дадут по голове и я на тот свет. Это вон об лоб Якима можно поросят забивать, ему ничего не сделается. А я человек маленький.
Мельник вдруг задумался.
— Иван Палыч, ты что, думаешь специально подожгли?
— Пока ничего не думаю, — холодно ответил тот. — И ты ничего никому пока не говори.
— Понял.
Нужно было найти Гробовского и Лаврентьева. И как можно скорее. Дело это пахло не керосином, а кое-чем позловонней.
Однако угасший пожар на церкви будто переместился в другое место…
Робкий шёпот, будто ветер, прошелся по толпе. Баба в ситцевом платке, ткнув пальцем в сторону развалин, пробормотала:
— Не к добру это… Церковь спалили, грех какой!
Мужик с чирьем на носу, стоявший рядом, сплюнул в снег:
— Не само загорелось, поди. Подожгли, сволочи!
— Да кто поджег? Что такое говоришь, Юрий?
— Да то и говорю! Полицаи и подожгли — чтобы драку унять.
— Верно Юрий Егорыч говорит! Они и подпалили! Уже и вволю помахать кулаками нельзя в собственном селе! Раньше забава была — стенка на стенку, мужики силой мерились. А теперь что? Чуть что — сразу церкви жгут, ироды!
Шёпот рос, как волна, перекатываясь от одного к другому.
Иван Палыч насторожился. Что же это? Не угомонились еще? Да только не в этом было дело, не в Митрии и не в полицаях. А в накопившейся какой-то долгой усталости, пропитавшей все до самых основ.
Голоса крепли, в них звенела злоба, копившаяся месяцами: война, что тянула мужиков на фронт, рост цен, пустые амбары, слухи о «немецком заговоре» царицы. Похороны застреленного Митрия только подлили масла в огонь. А сгоревшая церковь и вовсе словно бы умерев сама, унесла с собой все святое в людях.
— Недаром в трактире бились! — крикнул парень в драной шапке.
— Да сами виноваты! — ответила баба. — Пьете — меры не знаете. А потом других виноватыми делаете. Сильвестр самогон вам лил, а теперь церковь спалили! И кто виноват?
— Власть виновата! — вдруг крикнул кто-то.
— И то верно!
Толпа, словно очнувшись, двинулась ближе к развалинам.
— Доколе терпеть⁈
Отец Николай, подняв икону, шагнул вперёд. Встав перед толпой, заговорил:
— Братья, сестры, да что же это? Не гневите Бога! Горе наше велико, но…
Его заглушили.
— Батюшка, не трынди! Кто поджёг, знаешь? Полицаи? Они?
Толпа напирала, кто-то толкнул священника, тот едва устоял.
Бунт, как искра, готов был вспыхнуть. Мужики, багровея, двинулись к священнику, словно увидев в нем причину всех своих бед. Бабы заголосили, пытаясь оттеснить мужиков от отца Николая. Кто-то швырнул ком снега, угодивший в плечо Штольцу. Иван Палыч, стиснув зубы, понял: ещё миг — и толпа сметёт всех.
Но тут над площадью грянул выстрел, резкий, как хлыст. Толпа замерла, шёпот стих. Из темноты, со стороны дороги, вынырнули две фигуры — Гробовский, с револьвером в руке, и Лаврентьев.
— А вот тебе и полицаи! — произнес кто-то ехидно.
— А ну, разойдись! — рявкнул Гробовский. Он выстрелил ещё раз в воздух. — Кто тут бунтовать вздумал? На фронт захотели, дармоеды? Живо по домам, или всех в кутузку!
Толпа, оробев, попятилась. Лаврентьев, сжав кулаки, шагнул вперёд.
— Кто про Митрия орёт? Кто считае, чо его специально убили? Так вот, я его не трогал, сам на пулю напросился! А вы, вместо того чтоб пожар тушить, байки травите? Ещё слово — и всех в холодную! А то и напрямую, к Митрию пойдете — заодно и спросите у него, как все на самом деле произошло!
Накал, быстро вспыхнувший, так же быстро потух. Толпа оробела. Лезть под пули никому не хотелось.
— Полицаи, черти… — буркнул кто-то, громко сплюнув в снег.
И толпа начала расходиться.
Гробовский, убрав револьвер, вытер пот со лба и, подойдя к доктору, хлопнул его по плечу:
— Жив, Иван Палыч? А я уж думал, сейчас тебя тут разорвут. Видал что тут творится? Недовольство растет. И чует сердце — не конец этому еще.
Лаврентьев хмуро кивнул.
Иван Палыч устало прислонился к обугленному столбу.
— Спасибо, Алексей Николаич, — хрипло выдохнул он. — Ещё бы миг, и…
Гробовский усмехнулся, махнул рукой:
— Да ладно, Иван Палыч, не впервой. Рассказывай, что стряслось. Церковь-то как спалили?
Доктор коротко рассказал о том, что сказал мельник и священник.
— Керосин? Любопытно. А палец ушибленный — это хорошо, зацепка. Найдём гада.
