Миллионы лет эволюции человечества и юпетирианцев, новые технологии, совершенное оружие, духовное развитие. Сотни лет сугробов, лазаретов, питекантропов. А в каждом из нас продолжает сидеть записанная на подкорку программа возврата в животное состояние – наши инстинкты, которые нельзя стереть. Пока мы научились их только использовать, конечно слабо, коряво, но на большее ни Земля, ни Юпитер не способны. Вот, казалось бы, зачем в пробирочном обществе Дженптурских Операторов нужно было загружать в Аве ментальную корреляцию с земной проекцией – Евой и вместе с ней подсознательные воспоминания и страхи? Ответ лежит на поверхности. По-другому Дженптурцы не сумели ассоциировать генетические цепочки памяти, а соответственно в антитентуре им ничего другого не оставалось. Насекомые учёные смогли лишь слегка замазать, закрасить, заретушировать, приглушить старинными иллюзиями процесс пространственной ассоциации, противопоставив ментальные проекции юпитерианки и землянки самим себе. Впрочем, механизм это уже известный и понятный. Так же и власть нанимает за деньги населения полицию и армию из того же самого населения, чтобы бороться, конечно же, с этим же населением. Изящно придумано, не правда ли? Так и здесь, в подсознании существ, создали иллюзию глубинных воспоминаний, которые борются с естественными инстинктами. И волки сыты и овцы целы. Ну что ж посмотрим, на каждого мудреца довольно простоты. Нет такого замка, который бы не вскрыл опытный взломщик, как нет ничего тайного, что не стало бы явным.
Краски новой страшной комнаты – медицинского кабинета, в который вошла Ева, вызывали неприятные чувства. Здесь не было голоса её доброго невидимого друга Ареса, одна мысль порождала другую и затягивала её в бесконечное болото. Это помещение блокировало Очищенного, и Ева, поняв это, не в силах выйти из умственного оцепенения, рождаемого образами ментальной глушилки, вдруг вздрогнула от ужаса и одиночества. Сначала ей казалось, что всё это реально, что это рассказ, история какого-то человека. Часть всего того, что когда-то уже случилась или с ней, или с её генетическими прототипами-реинкарнациями. Сколько она пробыла здесь в смертельном оцепенении? Минуту, час, день, год? Сколько прошло времени? Сможет ли она выбраться из этого шизофренического плена собственных фантазий, рождённых страшной комнатой?
– Не-е-е-е-т! – закричала девушка, – Не хочу-у-у-у-у! Слышите, не хочу-у-у!
Она закрыла уши руками от надвигающихся на неё снова голосов и образов.
– Уйдите, отстаньте от меня! Арес, где ты?!
Но нельзя сбежать от самой себя, как нельзя выбраться из плена собственного больного рассудка. Она услышала шёпот голосов в своей голове, который с каждой секундой становился всё громче, всё невыносимее. С потолка и стен на неё смотрели такие реалистичные лица шептунов, улыбающиеся, смеющиеся:
– Да брось, чего ты испугалась? Ведь с нами-то ты точно не пропадёшь!
От голосов постепенно становилось тепло и спокойно. Как только Ева поняла это, она очнулась. Девушка снова стояла в медицинском кабинете на приёме доктора Айболита. А вот и он, потирает руки от нетерпения и удовольствия. Это стандартный совдеповский медицинский кабинет, каких тысячи. Белый кафель на полу, замытые следы крови, белая штукатурка на стенах и потолке, ширма, гинекологическое кресло. Вот стол с медицинскими принадлежностями, обязательный замызганный медицинский шкаф, белый со стеклянными дверями, в котором стоят какие-то склянки. На доисторической кушетке с потрескавшимся обивочным материалом и клетчатой клеёнкой как пить дать накрывали не один труп. Обычный обиход врачебных кабинетов, как, впрочем, и их обязательные спутники – врачебные ошибки, убийства, отвращение и ненависть к больным, к этим вечно ноющим мерзким животным.
У каждого врача есть своё персональное кладбище и для всех докторов тоже уготован специальный, только их и ждущий, кружок в аду. Но об этом чуть позже. Кто не встречал в наших больницах изумительные ведра с дурацкими корявыми надписями, сделанными руками людей, явно искренне ненавидящих и свою специальность, и всю медицину, и вообще всё живое. Ведро с надписью «Отходы», намалёванной кривой рукой красной краской, неровно, как будто харкнули на пол. Ещё один шедевр наведёрной живописи – металлический медицинский лоток-судно, белый с заметными следами ржавчины, на котором всё тот же небрежный художник от слова «худо» нацарапал чёрной краской фразу «чистые шприцы». Откуда тут могут взяться чистые шприцы? Да и вообще хоть что-либо чистое? Пришёл лечиться от одного, помер от другого, пошёл в больницу за справкой, заразился и умер, резали аппендикс, отрезали ногу.
