Верещагин заботливо упрятал меня в горы, с глаз долой от расправы и интриг высокого начальства, пока не улягутся все страсти в нашем непростом ведомстве. Я по достоинству оценил его мудрый ход. Действительно, после штаба группировки, здесь был настоящий рай – первозданная тишина и относительная свобода, простое общение и привычное для любого специалиста дело. Я мог часами ковыряться в спецаппаратуре, объясняя назначение и принцип действия того или иного элемента или комплекса спецразведки. Все было хорошо, но я понимал, что меня здесь держат исключительно за инструктора и давать согласие на мое личное участие в каких-либо боевых выходах разведгрупп, местному начальству было строго запрещено. Да и по правде говоря, я не очень-то настаивал на этом. После пережитого в группировке, увиденного и осмысленного мой патриотический пыл значительно поубавился. Скорее всего, мне просто надо было время, чтобы все это понять и переосмыслить, осуществить своего рода переоценку каких-то личных или глобальных ценностей. Однако какие могут ставиться ценности на кон, когда ты наблюдаешь за подготовкой разведчиков, уходящих этой ночью в поиск? Я хмуро смотрел, как в вечерних лучах багрового заката, бойцы молча пакуют свои рейдовые ранцы, готовят радиостанции, оружие, спецаппаратуру. Они просто шли на свою работу, кроме которой они больше ничего так хорошо делать не умели. Они не говорили никаких высоких слов и фраз о долге, патриотизме и Родине, коими, подобно инфекции диареи, было испещрено все, что можно: телевизор, газеты, журналы и речи политиков. Зачем им все это? У них сейчас задача-минимум вернуться из рейда живыми. И даже если бы кто-нибудь сейчас начал им рассказывать о долге и чести, объясняя, как это все важно для страны – они бы в лучшем случае просто дали бы ему по морде. Большинство из них просто мстили за своих погибших товарищей. И многие из них воевали еще со времен первой кампании и видели изможденных голодом и нечеловеческими страданиями русских стариков, изнасилованных русских девчонок и изувеченные труппы пленных. Какая тут политика? Многие из них знали, что ничего не получат от этой войны, будь она неправедная или трижды священная. Большинство из них в недалеком будущем осядет в своих городах и весях, так же будут влачить свое жалкое существование и про них не вспомнит ни Родина, ни политики, ни кто бы то ни было еще. Лишь иногда они будут молча прикасаться к своим боевым наградам, у кого они есть, лишь изредка они будут собираться небольшой компанией вместе по поводу, и, поднимая чарку, опускать глаза с мыслью: «А помнишь…?». И еще. Они будут стесняться своих наград. Большинство из них задвинут их в дальний ящик стола, с глаз подальше, предпочитая не показывать их никому. Метка «он был там», «он оттуда» отныне всю жизнь будет их преследовать и невидимым Дамокловым мечом всегда будет довлеть над ними. И многие сломаются. Многие упадут и погибнут уже потом, после войны. Их догонит безжалостный «синдром Андрияшина» – я это знал. Я это чувствовал и мне становилось невыносимо тяжело от таких мыслей. И мне было больно, что я уже знал наперед то, что случится потом.
«Что они делают с нами?»
…К нам прилетел вертолет. Да не просто вертолет, а машина огневой поддержки – Ми-24. Это вообще было из ряда вон выходящее событие, чтобы к нам присылали «птичку». Здесь все-таки было не место для прогулок вроде Нижнего парка возле Большого дворца и Большого каскада в Петергофе. Иначе ради кого сюда перли бы вертушку? Однако я немало был удивлен, увидев выскочившего из пятнистого чрева «крокодила»* полковника Панаетова в сопровождении огромного верзилы – двухметрового роста мужика с горой мышц килограмм на 120. Вертолет тут же, взревев турбинами на форсаже, задрав кверху хвост, отвалил в сторону и быстро скрылся в распадке близлежащего ущелья, подобно зеленой ящерице, нырнув вниз и сливаясь с буйной горной растительностью. Спустя минуту снова наступила привычная тишина, присущая нашей периферийной жизни забытых военных отшельников. Улеглась взбитая лопастями пыль. И только птицы продолжали стрекотать и верещать свои замысловатые полуденные песни. Все произошло настолько быстро, что помощник дежурного по отряду не успел даже добежать до площадки приземления, чтобы зажечь оранжевую шашку-указку для ориентирования пилотов. Он так и остался стоять в нелепой позе с шашкой в руке, не зная, что делать дальше. Затем, раздосадовано сплюнув, повернулся и пошел в направлении лагеря.
– Артамон! Артамон! Посмотри, кто к нам пришел! – подражая Мальвине, широко улыбаясь, завопил я тонким голосом.
– Ага, папа Карло с дядей Джузеппе! – охотно отозвался Панаетов, взбираясь по извилистой тропинке ко мне на горку – Привезли тебе привет из группировки!
Мы поздоровались и обнялись на радостях, словно старые друзья.
– Познакомься, это – товарищ Пятый, – представил мне своего спутника Панаетов – Отныне ты работаешь с ним.
