Мне здорово запали слова Ивана в душу. Он еще не был испорчен этой окопной грязью, черствостью, душевным холодком, он еще не был подвержен тому заразительному вирусу, которым были заражены все мы со своим искаженным восприятием действительности, уже занятой своей личной жизненной позицией и тех догм, которые мы уже воспринимали, как свой собственный идол поклонения. У него вместо идеалистического тотема в глазах стояло море и он видел там домик на берегу, то пристанище, где лечат израненные души и больной разум. Но откуда ему было знать про все это? Про домик, море? Как он узнал?
Потом к нам подошел патруль. Старший патруля сделал нам замечание об употреблении запрещенных напитков на территории группировки. Но Мирослав подозвал его к себе и что-то ему тихо сказал, после чего патруль тут же убрался подальше от нас. Что он ему сказал – я не слышал. И не переспросил ни сейчас, ни потом. Потому, что на следующее утро, еще задолго до восхода солнца, я улетал на вертолете с ВПШГ* в сторону Веденского ущелья. И я уже знал, чувствовал, что большинство из этих ребят я уже не увижу. Никогда.
Правильно сказал кто-то из наших разведчиков о закулисных придворных скандалах нашей конторы: если сегодня ты по графику виноват, то завтра об этом никто и не вспомнит. Так оно и было. Прошло с десяток дней, которые я провел в расположении одного из отрядов спецназа, дислоцированного в горах на «дальнем рубеже», занимаясь боевой и тактико-специальной подготовкой личного состава разведгрупп. Занятия по военной топографии, элементам спецразведки и по тактическому применению спецоружия и ночной оптики частично сняли с меня непонятное бремя гнетущего ожидания чего-то страшного и неотвратимого. На удивление и в такой глуши я повстречал немало людей, с которыми приходилось работать «по бойкам» в предыдущих командировках. А в расположении одной из групп спецназа, под Центороем, где на базе ВПУ* мы пополняли все необходимые запасы из материально-технических средств центроподвоза, я встретил одного офицера, группу которого мы вытащили в ночном бою в Грозном, в марте 2001. Я даже не знаю, как он меня умудрился узнать. Хотя правда – я маску тогда не носил, да и кромешная тьма тогда стояла. Мы много говорили, смеялись, вспоминали его раненного солдата, которого мои бойцы тащили метров сто по пустой улице, вынося на себе из-под обстрела. Потом его отправили в госпиталь и он выжил.
