Обратный перевод полностью

9. Что касается «того» как задающего направление слова, то мы лишь начали выяснять, как обстоит с ним дело, и не можем продолжить эти выяснения. «То», указывая в направлении Бога, определяет сферу радикально-иного. Надо учитывать то, что Бог — это, разумеется, не имя Бога или, вернее, не само имя Бога — таковое было бы заведомо нам недоступно, «Бог» — это имя Бога, но только данное в направлении того, чтб тут нам недоступно, а притом, данное изнутри границ языка. Слово «Бог» именует то, что располагается в направлении, названном у нас радикально-иным, и служит тут подпоркой для задающего направление «того», однако именует радикально-иное словом, какое располагается по эту сторону границ языка. Попросту, Бог — это человеческое название для Бога.

То же, что в XX столетии необходимо мыслить радикально, т. е. Бога в его радикально-ином, позволяет мыслить себя и так, как мыслил его Алексей Федорович Лосев в конце 1920-х годов:

«С полным бесстрашием мы должны сказать, что Богу тоже нельзя приписать тот признак, что Он есть Бог. Невозможно сказать даже и то, что Бог есть Бог <…> В самом деле, допустим, что Бог есть Бог. Это значит, что Бог обладает таким-то свойством. А это в свою очередь значит, что данное свойство Бога отлично от самого Бога, т. е. Ему свойственна категория различия. Но если есть различие, — значит, тут есть и тождество, и если есть тождество и различие, — значит, есть переход от одного к другому, т. е. движение, а если есть движение, значит, есть и покой. И т. д. В результате мы получаем все, какие только возможны, логические категории, и все их мы приписываем Богу. Вместо единого и нераздельного Бога мы получаем бесконечное множество отдельных категорий и тем самым теряем предмет нашего определения<.. > Бог как предмет нашего определения исчезает в бездне логических различий»[4].

Это замечательное и весьма смелое рассуждение о Боге. Однако сейчас его следовало бы повторить — дифференцировать и даже уточнить. Ведь Бог, который «исчезает в бездне логических различий», и есть Бог, уже заведомо перетянутый на эту сторону, сделавшийся предметом как в самом общем плане, так и неким нечто, между тем как Бог, который располагается в своей сфере и на своем месте (но не на месте среди прочих мест во всем этом), конечно, и есть тот Бог, который назван так с этой стороны, изнутри языка с его границами, и не есть этот самый названный с этой стороны Бог. Тому Богу нельзя просто так приписать «свойство» быть Богом, потому что это «свойство» — если только это свойство — приписано ему с этой стороны, ни к чему его не обязывающей. Это все — «человеческие» речи о Боге, хотя, разумеется, нам нельзя ждать от себя таких речей о Боге, которые не были бы человеческими. Этот Бог — вот это мы можем знать — располагается в том самом направлении, в каком мы ищем Бога и в каком мы никогда не сможем дойти до него собственными силами. Отсюда следует: если только Бог достижим, то, разумеется, в этом, и только в этом направлении, однако мы достигаем Бога тогда, и только тогда, когда Бог достигает нас. Это два положения, и каждое из них разумеет два разных (какие имелись в виду выше) направления, какие никогда не пересекаются и не могут совместиться. Нам задано и для нас возможно примерно такое направление:

то — Бог — иное — радикально-иное.

Бог же «движется» к нам в направлении от того к этому, и как он это делает, о том мы можем лишь очень немного узнать, своим путем и полагаясь на свои собственные силы. Наша сила — это, в сущности, только сила наших слов и способность наша вдаваться в них.

10. «Бытие Бога» — эти привычные в прошлом слова именуют Бога как застигнутого нами на самом дальнем краю, куда только простирается наш язык. И только — это далеко, и этого все еще очень мало, так как, говоря о «бытии Бога» и пытаясь, как в прошлом, или уже не пытаясь доказывать бытие Бога, мы рискуем остаться по нашу сторону вещей, подставив наше на место Бога. Думаю, что такая опасность и становилась реальностью крайне часто.

11. Надеясь встретить какое-либо выразительное суждение о Боге и о человеке, о подобающих им сферах, какие бы должным образом, т. е. достаточно радикально, разводились бы, я встретил у Г. Дильса замечательные слова — в разделе Эпихарма (В 57[5]). Слова эти сохранились лишь в «Строматах» Климента Александрийского. Правда, мой энтузиазм был снижен, когда я узнал, что текст стихов сильно испорчен и требует множества гипотетических исправлений[6], что авторство Эпихарма более чем сомнительно, равно как и принадлежность его эпохе (VI—

V века до Р. Хр.)[7]. Поэтому и привести эти слова можно только в двух редакциях, — из которых вытекает, однако, что некий смысловой остов текста сохранился и что он, возможно, дает необходимые основные, пусть и не столь поразительные, очертания отношений между человеческим и божественным:

ό λόγος ανθρώπους κυβερνάι ката τρόπον σώιζει τ’ άεί έστιν άνθρώπωι λογισμός, έστι καί θείου λόγος ό δέ γε τάνθρώπου πέφυκεν άπό γε τοΰ θείου λόγου,