Вергилий отходит в сторону, пропуская Данте вперед, и представляет: «Вот Дит, вот мы пришли туда, // Где надлежит, чтоб ты боязнь отринул». Легко сказать: отринуть боязнь, но пред ликом Люцифера Данте немеет.
Теперь он видит того, кто вечно обижен и вечно отчаянно восстает против вышней воли. Перед ним трехликий властелин скорбного царства. Все шесть глаз точат слезы, все шесть крыльев вздымают ветер, вымораживающий Коцит и предателей, вросших в лед. Зубами и когтями он гложет и дерет трех архигрешников — Иуду, Брута и Кассия, тех троих, что безжалостно предали Христа и Цезаря, Бога и Императора.
Мильтон тоже представлял сатану, но у него сатана активен, а здесь активно лишь его стремление. Шекспир изображал предательство, доведенное до каннибализма[119]. Предательство всегда поедает предательство. Изображение вмороженного в лед сатаны — образ, который непостижим ни в жизни, ни в смерти, но тем не менее образ вполне конкретный. Это конец Пути, начало которому положила встреча с девушкой из Флоренции, Лондона или любого другого места, встреча молодой девушки и поэта в Городе; конец рыси на рассвете и финал поцелуя Франчески, оторвавшей глаза от книги; финал учения Брунетто и понтификов Святого Престола. Рысь стала Герионом, а Герион стал самим собой. Все пришло к своему концу. Данте стал Иудой, а сила, защищавшая его, то есть Беатриче и Флоренция, иссякла. Град земной предан во всех смыслах.
Но что если? Если он действительно прошел подлинно романтическим путем? если он на самом деле подчинил свой ум и образы, рождаемые им? если его воображение, приостановившись на пороге, все же решило попытаться отобразить то, что вне его? если он решил подчинить свою жизнь вере? Данте полагал, что сможет воплотить в поэзии Путь Утверждения Образов. Он понял, что в этом и заключается функция, ради которой он был призван в мир. Для того чтобы получить чисто эстетическое удовольствие от поэмы, нам вовсе не обязательно знать ответ на вопрос: а возможен ли такой Путь вообще. Но без решения этого вопроса мы едва ли станем действительно цивилизованными людьми. Данте мог бы достичь славы поэта, не выходя за пределы общепринятых норм, правда тогда он стал бы просто еще одним поэтом. Но он выбрал другой путь.
Прав он был или нет, знает только он сам.
«Комедия» продолжается, вернее, начинается снова. Данте никуда бы не пришел, если бы не выбрал трудный подъем на Гору. Теперь перед ним новая гора, расположенная на острове. До встречи с Вергилием жизнь его напоминала фрагмент бесконечного коловращения, как и жизнь многих других людей. Но теперь образ острова и безлюдность предстоящего им подъема только подчеркивает обособленность поэта. В молодости Данте готов был называть Беатриче «причиной и поводом всех радостей». Это обычно для большинства влюбленных, и здесь новая вершина вызывает у Данте такие же чувства. В этом смысле Беатриче и Гора Чистилища едины.
