Он говорит о мести: «e condoliami alia giusta vendetta» — «и осудить на праведную месть»[141]. Эта фраза может показаться бессмысленной, но, по моему мнению, смысл в ней есть, и немалый. Речь идет о мести в адрес несправедливости, о мести правильного порядка вещей искаженному порядку, установившемуся на земле. Рассуждения прерываются чем-то вроде землетрясения. Гора содрогается и Данте охватывает ужас, но вокруг гремит совместный хор душ: «Gloria in excelsis» — «Слава в вышних Богу!»[142], говорящий о том, что случилось нечто весьма важное для самой сущности Чистилища. Здесь ощущение сверхъестественной силы напоминает о другом сотрясении земли, или, скорее, о его последствиях. В двенадцатой песне Ада путники идут между разбитыми плитами огненных гробниц. Вергилий говорит, что прежде здесь все выглядело не так,
но то, что разрушает в Аду, дает свободу в Чистилище. Событие, сотрясшее гору, заключается в том, что одна из душ познала истинную свободу и двинулась к Богу. Вскоре они встречают и приветствуют эту душу, звавшуюся на земле римским поэтом Стацием[144]. Он объясняет, что происходит с горой:
Не стоит слишком останавливаться на изящном разговоре трех великих поэтов, но одну фразу Стация все же следует выделить, поскольку она демонстрирует не только силу веры, но и благородство духа Стация в словах, обращенных к Вергилию: «Ты дал мне петь, ты дал мне верить в Бога!» (XXII, 73). Вот так и идут по Пути Утверждения. Но, к сожалению, самому Вергилию это не поможет. Его личная боль останется с ним, и сам он останется в сумрачном преддверии Ада. Здесь Данте согласен с апостолом Павлом, который другим проповедовал, а сам считал себя отверженным. То, что другие благодаря нам стали поэтами и христианами, еще не делает нас самих христианами и поэтами и не гарантирует нам спасения. В участи Вергилия заключено предупреждение тем, кому уготован Ад, как уготован он, например, учителю поэта — Брунетто Латини. Во всяком случае, так считали и апостол Павел, и Данте, но углубляться в эту тему не стоит, поскольку глубоки тайны Небес, и человечество пока еще может уповать на милосердие Божие. Божественная любовь равно изливается и на поэта, и на христианина. А наше дело — верить в это.
В шестом круге поэты проходят мимо дерева, «пленительного запахом плодов». Со скалы стекает чистая вода. Здесь находятся пьяницы и обжоры. «Глаза их были впалы и темны, // Бескровны лица, и так скудно тело, // что кости были с кожей сращены». Грешные души пытаемы воздержанием. Здесь перед нами, на первый взгляд, некая метафизическая загадка. Покаянию предаются души, но атрибуты покаяния кажутся вполне материальными. Да и сами тела грешников как-то не соотносятся с душами. Но мы забываем, что до сих пор мы имели дело с образами тел, и поэт только напоминает нам, что материальная вселенная, очищаясь, не теряет своего материального состава.
