— Понимаю. Я прочитал всё по списку, получил ответ на вопрос, который я вам задал, и не ощутил себя евреем.
— Достаточно знать, забыть вам не дадут, и не в последнюю очередь государство, которому вы служите верой и правдой.
Буквально за неделю до защиты Пётр увидел дипломные листы Каролины. Он зашёл за ней в чертёжный зал и увидел листы — местами протёртые едва ли не до дыр, однообразно блеклые из-за тонких линий, проведенных твёрдым карандашом. На столе лежала готовальня, полная изящных принадлежностей, коробка карандашей «Кох-и-Нор», мягкий упругий ластик, кнопки — иголки под большими шляпками. Пётр перевёл взгляд на листы и незаметно вздохнул. Он знал, что она не любит чертить, хотел помочь, но Каролина упорно отказывалась: «Свой крест буду нести сама». Они вышли из зала, миновали пустой коридор, на лестничной площадке Пётр остановился.
— Ты кончила чертить?
Каролина кивнула. — Прошла свой крестный путь.
— А теперь разреши мне перечертить твои листы. Диплом читать не станут, а листы увидят все. Я не хочу, чтобы они снисходительно улыбались. Не хо-чу.
Обычно Пётр во всём соглашался с ней, не высказывал своего мнения по любому поводу, но она знала, что если он уже что-то решил для себя, спорить бесполезно и уступала. Она заставила себя улыбнуться и сказала: — Поступай, как знаешь.
— Хорошо. Пойдём, поговорим с вахтёром, потом я посплю часок и начну.
Пётр любил чертить, он получал эстетическое удовольствие, если лист красиво смотрелся, если жирные основные линии контрастировали с белизной листа, а тонкая штриховка серым флером оттеняла детали. Он заточил грифили лопаткой, разложил инструменты и приступил… Чертил, насвистывал, пил кофе, приготовленный Каролиной, под утро обнаружил, что кончились чистые листы, сел к столу и уснул. Утром Каролина принесла сандвичи и крепкий сладкий чай.
— Послезавтра у меня экзамен, — сказал Пётр, — после экзамена закончу.
— Три листа за ночь. Я чертила их две недели.
— Я же не чертил. Переколол и обвёл. Чертежи твои. Моя здесь только косметика.
— Когда закончишь, оставь всё это себе, — она указала на инструменты, — я больше никогда не подойду к доске, ни за какие блага.
— Коврижки, — машинально сказал Пётр.
— Коврижки, — повторила за ним Каролина.
— Спасибо. Открою готовальню и сразу тебя вспомню.
— Тебя это не пугает?
— Наоборот. Радует.
Глаза её вспыхнули на мгновенье и погасли.
Накануне отъезда отправили багаж. На перроне спокойно разговаривали, понимая, что тяжесть утраты навалится позже.
— По крайней мере, не буду собакой на сене, — сказала Каролина. — Всё же вспоминай.
Пётр протянул ей свёрток и тихонько запел: «Но куда же напишу я? Как я твой узнаю путь?» — Дальше знаешь? — Она отрицательно покачала головой. — «Всё равно, — сказал он тихо, — напиши… куда-нибудь!»[9]
Громкие голоса проводников:
— Провожающие освободите вагоны. Молодые люди, прощайтесь. Отправляемся.
В купе Каролина развернула свёрток, прочитала надпись, почувствовала комок в горле, прижала книгу к груди, вышла в проход и долго стояла у окна.
Во время зимней сессии Дора Исаковна подошла к Петру, села рядом и спросила: — Вы готовы взяться за свою книгу? Где вы будете её читать?
— Скоро каникулы, все разъедутся.
— Я не случайно завела этот разговор. Мне выделили путёвку в санаторий. Поеду подлечусь.
— Зимой?
— И на том спасибо. Я долго её ждала. Вы могли бы читать у меня. Если хотите.
— Когда вы едете?
— Завтра. Надумаете — приходите вечером. Познакомлю с соседями.
Дора Исаковна уже собралась. Потёртый фибровый чемодан стоял у двери. Пётр пил чай с вареньем и слушал:
— В эту комнату я пришла перед войной, когда вышла замуж. Мы жили здесь втроём — со свекровью. Не долго жили. Даже поссориться не успели. Мой муж и соседский мальчик выросли в этой квартире. Вместе ушли и оба пропали. Как будто их и не было. А старики живут. Пока они работали, что-то их отвлекало, теперь остались одни воспоминания. Это тяжело. Горе нас сблизило, сейчас кажется, что мы всю жизнь прожили вместе. Софья Петровна преподавала музыку, а Николай Николаевич — литературу и каллиграфию. Был такой предмет. Я им сказала, что вы будете приходить заниматься. Они хорошо вас встретят. О словарях не беспокойтесь — я приготовила и, пожалуйста, ешьте варенье. Сделайте одолжение.
Текст оказался на удивление лёгким. После десятка характерных для этого автора оборотов незнакомые слова стали встречаться редко, а когда Пётр убедился, что может просто читать, лишь изредка сверяясь со словарём, его охватила радость свершения, как два года тому назад, когда он увидел свою фамилию в списке зачисленных. Он почувствовал лёгкий озноб, подошёл к окну, сделал несколько глубоких вдохов, чтобы унять волнение.
На каникулах Пётр рассмотрел комнату Доры Исаковны при дневном свете.
— Когда эту комнату ремонтировали? — спросил он Софью Петровну.
— Последний раз ремонт делал Фимочка. Перед войной, когда он собрался жениться. Наш Валик помогал ему.
— Может быть, Дора Исаковна не хочет ничего трогать? Хранит, как память.