Размокшие документы восстановить не удалось, и, чтобы поставить детей на довольствие, заведующая собрала комиссию, где, кроме неё, были врач и воспитательница — в роли секретаря. Врач осмотрела детей и установила возраст — все трёхлетки, тридцать восьмого года рождения. Девочки оказались толковее — назвали имя и фамилию, одна даже знала месяц и день рождения. Мальчики знали только имя. На одной из просохших страниц заведующая разобрала два слова: Пётр Ив…
— Как твоя фамилия? — спросила она Петю. Это слово повторялось уже несколько раз, что-то оно напоминало, возникали какие-то приятные ассоциации, ощущалось тепло. Петя потрогал щеку, вспомнил бублик, вынул палец изо рта и довольный собой выпалил: «У евреев Зисман фамилия». Заведующая продиктовала: Зисман Пётр Иванович, 1938 года рождения, еврей. Врач попросила: — Запишите хотя бы «со слов ребёнка». Заведующая распорядилась: — Запиши.
Описанные здесь события произошли до моего знакомства с Петром. Я узнал о них из бесед во время долгих ожиданий лётной погоды, под стук вагонных колёс, располагающий к откровениям, у ночных костров на берегах рек и озёр. Избирательная память услужливо сохраняет то, что мы хотим помнить. Одни коллекционируют обиды, другие, как Пётр, предпочитают то, что приятно вспоминать. В его рассказах обычно звучали мажорные ноты. Как бы там ни было, нельзя забывать, что впечатления детства осмыслены и озвучены взрослым человеком.
Детдом разместили в длинной бревенчатой постройке. Низкое крыльцо вело в светлый коридор, вдоль коридора тянулся ряд дверей в комнаты — раньше классы, теперь спальни. В спальнях стояли печи-колонки, обшитые кровельным железом и выкрашенные в чёрный цвет. Топили дровами. Вечерами было душно и жарко, ближе к утру мёрзли. Почти всю первую зиму дети просидели на кроватях, поджав под себя ноги «для сугреву». Воспитатели, чтобы удержать детей в кроватях, читали им сказки, разучивали хором стихи и песни. Ждали тёплую одежду и обувь, но до провинциального детдома очередь дошла не скоро, не в эту зиму. Татьяна Михайловна тоже сидела на кровати и читала по памяти: «Мороз и солнце, день чудесный…»[1]. Петя надышал и протёр рукавом гляделку в узорах на стекле. За ним последовали другие, и, глядя на них, приникших одним глазом к мутнеющему пятну, воспитательница расплакалась. Молодая и энергичная она нашла простой выход — тёплую одежду собрали в одном месте и стали выводить детей небольшими группами по три-четыре ребёнка — девочек и мальчиков одинаково запелёнутых в шерстяные платки воспитателей. Прогуливая детей, Татьяна Михайловна читала вечные строки и указывала рукой в подтверждение словам. Петя смотрел, слушал и запоминал. Что-то на время, а что-то и навсегда. Дни проходили сносно — от еды до еды, неприятности начинались ночью.
На ночь в коридоре возле дверей ставили вёдра. Для тех, кто не мог дотянуться до края, возле ведра клали кирпичи. В холодном коридоре вёдра казались ещё холодней. Хуже всех приходилось маленьким девочкам. У щупленькой Маши ручонки как-то не выдержали, она провалилась в ведро и перевернулась вместе с ним. Дети страдали недержанием, мочились во сне, лежали, свернувшись комочком, в мокрой постели, и простужались. Случалось такое и со здоровыми детьми — они крепились, страшась выбираться на холод, задрёмывали и облегчались. Бабка Анфиса посоветовала наклонить кровати так, чтобы ноги были выше головы. Под ножки кроватей стали подкладывать кирпичи — здоровым помогло, а больным не очень. Так это и тянулось всю зиму, мучительно для детей, воспитателей и нянечек.
Летом дети ожили. Едва ли не каждый день их водили в лес на облюбованную поляну, оттуда они совершали «походики»: в июне за смородиновым листом, ближе к осени за плодами шиповника. Каждый год на отчуждённой полосе вдоль тракта детдому вспахивали участок под картошку. Всё остальное детдомовцы делали сами. Копали картошку в сентябре. Выходило несколько радостных дней. Взрослые копали, младшие собирали, старшие грузили на подводу. Истопник Петрович разжигал костёр «до неба», пёк в углях картошку, все садились в кружок и ели, перекатывая горячий плод в ладошках. Татьяна Михайловна запевала: «… Ах, картошка, — объеденье, пионеров идеал! Тот не знает наслажденья, кто картошки не едал!»[2]. Чумазые малыши хлопали в ладоши и кричали: «тошка-тошка».
Четыре года Петя прожил при Татьяне Михайловне. Ежедневно слышал её речь, усвоил привитые ею правила поведения, прослушал стихи любимых ею поэтов и уже начал смотреть на мир её глазами. В трудные годы, в убогой одежде, всегда готовые есть, лишённые материнского тепла эти дети всё же не были лишены детства. Татьяна Михайловна научила их видеть и ценить красоту окружающего мира. Не всех, но многих. Это большое искусство.
