Сейчас здесь, у кофейника с печеньями на столе, собрались всего трое. Крупная во всех измерениях дама неопределённого возраста с роскошной копной волнистых чёрных волос, совсем молоденький белобрысый парнишка — возраст и суть аспиранта в первой настоящей командировке выдавали перманентно испуганные глаза — и жилистый темнокожий мужчина очень интеллигентного вида.
— Добрый вечер, — первой проявила вежливость я.
Мужчины на разные лады поздоровались, отвечая любопытными взглядами.
— Ага, — удовлетворённо кивнула женщина. — Я же говорила, здесь надо карaулить, мимо не пройдёт. Ну здравствуй, жертва незапланированного культурного контакта! Как тебе наши подопечные?
— Я лишний раз убедилась, что ксенобиолог из меня не вышел бы, — ответила честно, подходя к компании, и устроилась на свободном месте рядом со старшим из мужчин.
Аспирант, представленный как Отто, тут же был отправлен за чашкой для меня; недалеко, всё нужное нашлось в неприметном стенном шкафу. Второй мужчина, Базиль Модестович, оказался не биологом, а программистом. Дама же представилась начальницей экспедиции со звучным именем Любовь, «и безо всяких формальностей, пожалуйста!»
Конечно, биолог тут же насела на меня с расспрoсами: не осквернённый жёсткими требoваниями многочисленных инструкций, опыт общения с аборигенами представлял для коллег огромную ценность. Сами учёные на такой риск, как непосредственное внедрение в среду куйков, без долгой подготовки идти не имели права, им за подобное самоуправство грозила серьёзная головомойка. А с меня — что взять, человек случайный, незаинтересованный.
Я интерес женщины понимала и старалась рассказывать по возможности подробно. Заодно прояснила для себя некоторые детали: отвечала на вопросы Любовь не менее охотно, чем слушала.
Например, ушели куйки выращивали
Шулик, к моему облегчению, выделяли не человекоподобные куйки, а галиги при каком-то специфическом воздействии двуногих на них.
Одежду ткала одна из разновидностей арениев, готовую, иногда даже сразу с узорами, иногда — её расшивали женщины. Причём со временем платья эти без носки усыхали, пропорционально уменьшаясь, откуда и широкий выбор размеров.
Каменистые кораллы, выращенные на плантациях, (и многие другие продукты) перерабатывали в пригодную для человекоподобных куйков пищу другие особи, почти неподвижные, живущие внутри «человейников». Им же скармливали остатки одежды, обуви, предметов быта. Этих мы с араниным не видели, что радовало: со слов антропологов, походили амики на огромных жирных гусениц.
В общем, вид оказался очень самодостаточным: как пчелиный улей, только круче. В ответ на мой вопрос, можно ли их вообще считать цивилизованными и насколько, женщина только рассмеялась, они и сами не могли на него толком oтветить. А все шкалы и критерии, которые я пыталась вспомнить на планете, были больше творчеством фантастов, чем учёных. Даже набор критериев, определяющих возможность контакта, каждый раз был новым и очень условным.
А в моём рассказе Любовь в наибольший восторг привели действия Мария. Слишком сильно они выбивались из привычных поведенческих матриц, за пределы которых куйки почти никогда не выходили. Да, это наверняка oбъяснялось возрастными изменениями в его мозге, как и предполагали местные люди-учёные, но интересовали женщину детали: что именно замкнуло в его голове? Без трупа, конечно, этот вопрос оставался без ответа. Антрополог готова была рвать на себе волосы и кусать локти оттого, что столь ценный материал наверняка сгинул в суете межвидовых разборок. Потом плюнула и решила обратиться к капитану с требованием срочной высадки — вдруг повезёт, и Мария удастся найти. Я искренне пожелала коллегам удачи.
Поэтому после разговора Любовь с аспирантом Отто в кильватере двинулась на приступ капитанского мостика, и мы с Базилем остались вдвоём.
— Василиса, разрешите и я, что ли, немного вас помучаю? — улыбнулся он. — Не могли бы вы pассказать, как именно произошло перемещение? Дело в том, что «Чёрный лебедь» весьма далеко отсюда…
— Да я бы с удовольствием, только без показаний приборов всё это голые домыслы, — оживилась я. Одно дело исполнять роль наглядного пособия, и совсем другое — обсуждать то, о чём несколько дней болела голова, с компетентным человеком.
Базиль, хоть и специализировался на другом, оказался большим любителем астрономии, отлично подкованным в теории, поэтому все мои рассуждения и предположения выслушал с большим воодушевлением и пониманием. Это подкупало, бодрило и заставляло голову работать активнее. Какие-то версии мы сообща отбросили, какие-то возникли вновь.
Самой же стройной и непротиворечивой, на удивление, оказалась фантастическая, но подкупающая своим изяществом вероятностная теория.
