Губы Майлза оказались нежными, как перышко, они целовали ее так мягко, что она по-прежнему могла бы считать его близким другом, но и с достаточной страстностью, чтобы показать, что он может быть кем- то больше. Если только Люс этого захочет.
Но хотя не было ни пламени, ни опаленной кожи, ни смерти или разрушений – и все-таки, почему не было? – этот поцелуй тем не менее должен был показаться ей неуместным. Так долго ее губы без устали мечтали только о губах Дэниела. Она привыкла видеть во сне его поцелуи, его улыбку, его восхитительные лиловые глаза, его объятия. Совершенно не предполагалось, что может появиться кто-либо еще.
Что, если она ошиблась насчет Дэниела? Что, если она могла быть счастливее – или просто счастливой, и точка, – с другим парнем?
Майлз отстранился, на вид одновременно радостный и печальный.
– Ну, спокойной ночи.
Он отвернулся, почти как если бы собирался со всех ног броситься к своей комнате. Но затем оглянулся снова. И взял ее за руку.
– Если тебе когда-нибудь покажется, что у вас не ладится, ну, ты понимаешь, с… – выговорил он и поднял глаза к небу. – Я здесь. Просто хотел, чтобы ты знала.
Люс кивнула, уже сражаясь с накатившей волной смущения. Майлз стиснул ее руку, а затем двинулся прочь, к своему крылу общежития по ту сторону покатой крыши.
Оставшись в одиночестве, девочка провела пальцами по своим губам там, где только что их касались губы Майлза. В следующий раз, когда они увидятся с Дэниелом, догадается ли он? Ее голова гудела от всех взлетов и падений дня, и ей хотелось только забраться в постель. Скользнув через окно к себе в комнату, Люс в последний раз обернулась, окидывая взглядом пейзаж, запомнить, как все выглядело в ту ночь, когда столь многое переменилось.
Но вместо звезд, деревьев и разбивающихся волн ее взгляд зацепился за нечто, маячащее за одной из многих каминных труб на крыше. Нечто белое и трепещущее. Пару переливчатых крыльев.
Дэниел. Скорчившийся, лишь наполовину спрятавшийся от ее глаз, всего в нескольких футах от того места, где они целовались с Майлзом. Отвернувшийся. Понуривший голову.
– Дэниел, – окликнула его Люс, и ее голос дрогнул.
Когда он обернулся к ней, на его потемневшем лице читалась настоящая мука. Как будто Люс вырвала из его груди сердце. Он согнул колени, расправил крылья и ринулся в ночь.
Мигом позже он уже казался всего лишь еще одной звездой в искрящемся черном небе.
На следующее утро за завтраком Люс совершенно не могла ничего есть.
Это был последний день занятий перед тем, как Прибрежная распустит учеников на выходные в честь Дня благодарения, и девочка уже чувствовала себя одинокой. Одиночество в толпе было худшим видом одиночества, но она ничего не могла с этим поделать. Все ученики вокруг нее радостно болтали о том, как разъедутся по домам к своим семьям. О девушках или парнях, которых не видели с самых летних каникул. О вечеринках, которые закатят их лучшие друзья.
Единственная вечеринка, которая светила на этих выходных Люс, – это унылый вечер в собственной пустой спальне.
Конечно, еще несколько учеников из основной школы оставались здесь на выходные: Коннор Мэдсон, прибывший в Прибрежную из приюта в Миннесоте. Бренна Ли, чьи родители живут в Китае. Франческа и Стивен тоже проводили выходные здесь – вот так сюрприз – и вечером в четверг затевали праздничный «ужин для отверженных».
Люс питала лишь одну надежду: что Арриана, когда грозилась присматривать за ней, имела в виду и выходные на День благодарения. С другой стороны, она почти не видела подругу с тех пор, как та вернула их в Прибрежную. Лишь на краткий миг на празднике урожая.
Все остальные уезжали на следующий день или через день. Майлз – на семейное празднество на сотню с лишним персон с обслугой. Заря и Жасмин – на совместное сборище их родственников в поместье Жасмин в Саусалито. Даже Шелби – хоть и ни словом не обмолвилась Люс о возвращении в Бейкерсфилд – днем раньше разговаривала с матерью по телефону.
– Да, – стенала она. – Знаю. Я там буду.
Худшее время для Люс, чтобы остаться в одиночестве, трудно было придумать. Ее внутреннее смятение нарастало с каждым днем, пока она окончательно не перестала понимать, как относится к Дэниелу или к кому бы то ни было еще. И она не переставала корить себя за глупое поведение накануне, когда позволила Майлзу зайти так далеко.
Всю ночь она приходила к одному и тому же заключению: хотя Дэниел и расстроил ее, в происшествии с Майлзом была виновата она и только она. Это она оказалась изменницей.
Люс становилось по-настоящему плохо, когда она думала о том, как Дэниел сидел там, безмолвно наблюдая, пока они с Майлзом целовались; когда представляла, как он себя чувствовал, срываясь с той крыши. Так же как и она сама, когда впервые услышала о происходившем между ним и Шелби, чем бы это ни было, – только хуже, поскольку ее поступок был настоящей изменой. Еще один пункт в список доказательств того, что они с Дэниелом не в состоянии общаться друг с другом.
Тихий смех вернул ее обратно к нетронутому завтраку.
