Его замкнутость и наигранное равнодушие были лишь маской, с которой он ни в какую не желал расставаться. Я знал его слишком давно, чтобы не понимать этого. Со мной он всегда вел себя сдержанно, с немалой долей пренебрежения. Любой человек за столько лет давно бы уже простил самое страшное предательство, но только не мой брат. Чувство ненависти ко мне настолько засело к нему в душу, что порой казалось, что оно полностью завладело им: его чувствами, помыслами; оно стало частицей его души, оно заняло место в его груди, там, где когда-то было сердце, любящее и доброе. С сердцем Ксении умерло и его сердце. Много веков я старался искупить свою вину, жертвовал своими амбициями и самолюбием в его пользу, но все мои попытки были изначально утопией. Я устал. Устал от этих игр, этой глупости, я просто смирился с нашими отношениями. Поняв, что он никогда не сможет простить меня; то ли из-за гордости и характера, то ли из-за насланного проклятия, я сдался, пустил все на самотек и отпустил его. Я перестал пресмыкаться и подавлять себя ради него, потому что это было бессмысленно, игра в одни ворота. Нам суждено было всегда находиться вместе, пока сила проклятия не разрушится. Наконец осознав это, мы пришли к выводу, что враждовать нам нет абсолютно никакого смысла и решили просто сосуществовать, жить как соседи, не лезть в жизнь друг друга. Без обид, без выяснения отношений. Так ведь лучше, правда? Раньше меня это угнетало, пожирало, но сейчас, за столько лет, я сам зарос маской равнодушия и безразличия. Братьями мы были только по крови, в реальности же мы были чужими людьми, слишком далекими, насколько возможно было себе вообразить. После того, как я перестал добиваться его прощения и пустил все на самотек, начав жить своей, а не его жизнью, наши отношения наладились. Мы стали чаще видеться, общаться, заезжать друг к другу в гости. Чаще всего это было, конечно, по делу, но все же. Холодные монотонные разговоры, всегда сопровождающиеся издевками и подколами, какими бы они ни были, но они все же были. Сколько раз мне хотелось обнять его, прижать к себе, потрепать за волосы, рассказать ему все, что происходит в моей жизни, рассказать то, что творится в душе, на сердце, спросить совета и, возможно, посоветовать что-то, узнать о чем он думает, что чувствует. Просто ночью лечь рядом, уставиться в потолок и под свет ночной лампы поведать друг другу все, что мы так бережно и жадно скрывали столько лет. Но мы оба были пленниками, закованными в маски равнодушия и жестокости по отношению друг к другу, что даже захотев, попробовав что-либо изменить, мы были бы не в силах это сделать, так как эти маски намертво приросли к нашим лицам, стали нашей второй кожей. Я так чувствовал. Что на самом деле испытывал Влад, я мог только догадываться. Я не хотел признаваться себе в этом, но мне было радостно, что мы стали больше времени проводить вместе. Пусть это и было раз в неделю. Но по сравнению с восемью веками это было значимой цифрой. Все в жизни относительно. Уж это я уяснил как никто другой.
Выйдя из машины я почувствовал, как холод пронзил моё тело насквозь. Начало октября. Пар изо рта вырывался причудливыми узорами. Почему же так холодно? Видимо, дело в том, что уже почти пять часов утра. Влад уж точно не встретит меня с улыбкой на губах. Ну и к черту всё. Подняв ворот рубашки в попытке защитить шею от ветра, я поднял глаза в сторону восьмого этажа и поджег сигарету. Спальный район на окраине города. Я никогда не мог понять его. Он всю жизнь провел аскетом, отказываясь от всех возможных благ, на которые мог смело рассчитывать.
