После того как мать уехала в противоположный от нас конец Британии в захолустный островной городок с полуразрушенным женским монастырем у океана, я с ней виделся всего три раза. Первый раз сразу после похорон отца и Пенелопы – тогда она приехала, чтобы передать опеку надо мной Аарону. Вторая наша встреча произошла на следующий день после моего восемнадцатилетия, за неделю до её пострига в монахини. Она всё-таки дождалась этого момента, совершеннолетия своего ребёнка, чтобы осуществить желание всей своей жизни и, облачившись в монашескую рясу, начать новую жизнь, в которой не было места единственному оставшемуся у неё родственнику. Это произошло как раз в тот год, когда Таша попала в автокатастрофу. В тот год я в очередной раз убедился в том, что у меня есть только я. Ирма – это отдельная песня.
Отец давно не любил мою мать. Она словно специально подавила в нём любовь к себе. Спустя месяц после развода он немного перебрал с виски и рассказал мне, как сильно любил эту красивую женщину, и о том, что я появился на свет в результате безумной страсти, однако уже спустя год после моего рождения моя мать окончательно охладела к нему, а ещё через некоторое время отказалась хлопотать со мной, решив нанять для меня няньку. Отец решил дать ей время, чтобы она могла свыкнуться с мыслью о материнстве, и впервые взял меня с собой в длительную поездку, в Эстонию, от которой мать наотрез отказалась, сославшись на свою нетерпимость к пятизвёздочным отелям. С тех пор я колесил по миру с отцом, а моя мать, вместо того, чтобы “свыкнуться со своим материнством”, наотрез отвыкла от него. На мой вопрос, когда же он разлюбил мою мать, мой подвыпивший виски отец так и не смог назвать определённого момента. Он сказал лишь, что разлюбил её гораздо позже, чем она разлюбила его, добавив, что это единственный раз в его жизни, когда он финишировал вторым. По-видимому, он достаточно сильно любил эту женщину, иначе как объяснить то, что он отдал ей лавры победителя в этой безумной эстафете их брака, олицетворяющего неравенство финансового мышления различных в своём роде социальных прослоек.
С Пенелопой Бинош отец познакомился спустя два года после развода. Мне тогда было десять, отцу тридцать два, а Пенелопе всего двадцать – она могла бы сойти мне скорее за старшую сестру, нежели за мачеху. И всё же двенадцать лет разницы в возрасте не помешали этим двум стать по-настоящему счастливой парой.
Мой отец начал встречаться с Пенелопой, когда та уже была на втором месяце беременности. Об этом никто, кроме нас троих, не знал и так и не узнал. Отец, по уши влюблённый в девушку с карамельными волосами и огромными голубыми глазами, её смех “колокольчиком” и скрипичную игру, женился на ней уже спустя два месяца после их знакомства. Пенелопа с самого начала не скрыла от него своей беременности и это только сильнее подкупило его. О биологическом отце ребёнка знали только Пенелопа и, возможно, мой отец, и больше никто. Я ничего не знаю о том, кто мог бы быть биологическим отцом Ирмы, да мне и неинтересно. Мой отец сделал всё для того, чтобы скрыть его тень в величии своей, и я не собираюсь нарушать его волю, по крайней мере до восемнадцатилетия Ирмы.
Отец с Пенелопой поженились в Париже. У отца к тому времени кроме меня не было близких родственников, у Пенелопы же, всё детство кочующей из одной приёмной семьи в другую, родственников и вовсе никогда не было, так что у прессы не возникло вопросов относительно того, почему Тристан Риордан решил провести церемонию бракосочетания тихо и без лишних зевак. А уже спустя пять месяцев после свадьбы
Пенелопа была замечательной мачехой. Думаю, на её нежном отношении ко мне сказалось её сложное детство. Впрочем, оно сказалось на многом.
