— Что тебе сказать насчет Генки?.. — начал он. — Милиция в тот же день задержала троих торговцев, но на следующий день их отпустили за отсутствием улик. Среди них был и тот парень, с которым мы сцепились у пивбара.
— Ты хорошо запомнил его? — спросил Шелестов.
— Конечно. Высокий, смуглый, лицо в оспинах. Черные усики. Над бровью небольшой шрам.
— Вот что, Володя. Мне надо найти этого человека.
— Походи по рынку. Присмотрись, поспрашивай торговцев.
— Нет, это очень долго.
Кравченко крякнул, посмотрел по сторонам.
— Знаешь, что я тебе скажу, — произнес он медленно, будто с неохотой. — Генку уже не вернешь. Махать кулаками поздно и бесполезно. Но самое главное — это смертельно опасно. Я не знаю, чем ему Генка не угодил, но этот торгаш — жестокий и страшный человек. А у меня семья, мне надо сына на ноги ставить.
Кравченко нервно курил. Потом он бросил окурок, придавил его каблуком и, не поднимая глаз, сказал:
— Ты меня прости, но я вряд ли смогу помочь тебе.
— Конечно, — согласился Шелестов и повернулся, чтобы уйти.
— Грустно, старина, грустно! — вздохнул Кравченко и взял Шелестова под руку. — Где наши подвиги, наша дружба, проверенная кровью? Все осталось в прошлом. А сейчас только и думаешь о том, как бы квартиру получить, да должность денежную занять… Самому противно… — Он снова оглянулся. — Ладно. Чему быть, тому не миновать. Кафе «Олимп» знаешь? Вот там он после работы со своими дружками ужинает.
И тотчас протянул Шелестову руку.
Три вечера подряд Шелестов просиживал в «Олимпе» с бокалом пива, но парень с побитым оспой лицом не появлялся. Шелестов уже потерял надежду найти его, полагая, что тот уехал из Москвы, как на четвертый день пришла удача. Почти перед самым закрытием на пороге кафе появилась группа смуглых парней. Среди них был и тот, который угрожал Шелестову из машины — сухощавый, высокий, с черными усами.
Шелестов склонился над сумкой, лежащей под ногами, достал оттуда поясной ремень и намотал его на кулак. Торговцы прошли в зал и сели за столик, который был ближе всего к сцене. Рядом с ними тут же появился официант с подносом.
Прошло полчаса. Торговцы, выпив водки, закурили. Шелестов вышел в туалет, отыскал швабру с длинной деревянной ручкой и поставил ее у двери, затем склонился над крайним рукомойником. Носовым платком он заткнул сливную дыру и пустил сильную струю воды. Когда раковина наполнилась до краев, он закрыл кран и вышел в фойе. Встал недалеко от гардероба, так, чтобы ему был виден всякий выходящий из зала, и стал ждать.
Нервы его уже были на пределе, когда в фойе появились двое торговцев, в том числе и усатый. Они дали швейцару деньги и послали его в ночной магазин, затем зашли в туалет. Шелестов быстро проследовал за ними, встал у зеркала и стал причесываться. Едва торговцы пристроились у писсуаров, как Шелестов подошел к тому, кто ему не был нужен, схватил его за волосы, и с разворота нанес удар в челюсть. Кулак попал по сигарете, торчавшей во рту, и на пол посыпались искры. Не давая опомниться, Шелестов ударил еще раз — в живот, рывком развернул лицом к двери и вытолкнул торговца в фойе. Секунда — и дверь за ним была крепко заперта шваброй. Усатый спокойно застегнул ширинку, вынул сигареты, закурил. Шелестов стоял напротив него, крепко сжимая кулаки.
— Сам пришел? — спросил усатый, выпуская под потолок струйку дыма. — Торопишься умереть?
В дверь принялись колотить. Лишь бы выдержала палка!
— Я твоего друга по ошибке замочил, — продолжал он, старательно раскуривая сигарету. — Думал, это ты. Темно было… Считай, что он спас тебе жизнь.
— Кем тебе приходился Асхаб? — спросил Шелестов.
— Ты еще спрашиваешь… Это мой отец.
— Я не убивал его.
— Соседи видели, как ты зашел в наш дом. А потом его подожгли федералы. Чтобы трупы никто не смог опознать. Мой родители ни в чем не были виноваты. Твоего сержанта порезали люди Мазлака, а ты, не разобравшись, кинулся убивать немощных стариков.
Он кинул окурок под ноги Шелестову.
— Хочешь, сам пусти себе пулю в лоб? — предложил он проникновенным и даже заботливым тоном. — Я тебе пистолет дам…
— Перебор, — ответил Шелестов. — Слишком много крови ты хочешь пролить. Захлебнешься.
— Кровь федералов — помои. Чем больше ее сольется, тем чище будет наша земля.
Дверь содрогалась от ударов. Доносились угрожающие крики. Усатый усмехнулся. Он был уверен, что его друзья сейчас ворвутся в уборную. Шелестов, разматывая ремень, двинулся на усатого.
— Ты очень рискуешь, — предупредил тот и сделал шаг назад, к раковинам. — Попробуй только коснуться меня пальцем! Мой брат разрежет тебя на куски и смоет в унитазе…
Он хотел еще что-то сказать, но Шелестов бульдозером ринулся на него. Удар в испещренное оспой лицо, затем еще один, еще, коленом в пах, апперкотом в челюсть, правую руку — за спину на излом, на шею — петлю ремня.
В дверь били со страшной силой. В окнах дрожали стекла. Усатый хрипел, делая слабые попытки высвободиться от мертвой хватки Шелестова.
— Не делай глупости, — прохрипел он. — Ты не выйдешь отсюда живым…
