Хека вдруг спохватился, что есть у него сейчас дело поважнее, чем воспоминания. Надо было как-то разобраться с небывалым даром мальчика. Ни о чем подобном ему прежде даже слыхивать не приходилось. Жизнь приучила его к тому, что чудес не бывает, одни только шумные фокусы в храмах. Но теперь приходилось отказываться от опыта, на который потрачена вся жизнь, ибо перед ним лежало с закрытыми глазами доказательство, что чудеса бывают. Нет, не с закрытыми. Мериптах, наоборот, вовсю разглядывал своего испытателя. Даже повернул к нему голову. Смотрел так, словно видел в первый раз. Но колдуна было не сбить этой внезапной переменой поведения. Он наклонился и вопросительно прошипел:
– Скажи, откуда ты знаешь все это?
Мериптах удивленно выпятил губу. Он думал, что все уже объяснил. Там, в темноте плавания, он слышал особые, высшие голоса, голоса неназвавшихся богов. Их слова освещали, показывали и называли все.
– Скажи, скажи, Мериптах, но как же ты мог побывать и на острове Миноса, и в землях эламитов. Меж ними месяц пути, а ведь ты исчез из-под моего ока лишь на двадцать дней.
Мальчик вдруг презрительно фыркнул:
– Не двадцать, а больше, больше и больше.
– Больше? Намного больше? На сколько? Ты же знаешь счет, ты знаешь счет лучше всех, кого я встречал. Скажи, как же долго ты слушал этот голос в темноте?
– Там нет дней и ночей, там темнота, но она не ночь. Ночь в ней, но ночь не она. И там нет счета.
Хека нервничал, и сильно страдала его чуть пробившаяся бородка.
– Но если нет счета, то как же можно сказать, что ты был там больше, чем двадцать дней?
Мериптах немного подумал:
– Я стал такой другой, я теперь знаю, что не товарищ Утмасу, Бехезти… Я старый.
Возникли тяжелые шаги за спиною колдуна. Подошел седовласый гиксос, старый боевой товарищ Шахкея, теперь неотлучно дежуривший у его ложа. Маленькие глазки воспаленно блестели, рот его был перекошен, из него выпало несколько угловатых азиатских слов. Хека быстро кивнул и бросился к палатке.
Вернувшись, он сообщил, что дела «царского друга» плохи, он может и не предстать пред царским троном. Зарих, так звали седовласого, уже почти обезумел от горя, он уже в душе оплакивает старинного боевого товарища. К тому же Шахкей еще и шейх племени, к которому принадлежат все солдаты, что сейчас на борту «Серой утки», такое имя, оказывается, носит эта неуловимая лодка.
– Если Шахкей умрет, этот старик сделается подобен черному носорогу, крушащему все, что маячит перед глазами. Но нас он не посмеет тронуть, мы под охраной царского приказа, – без особой уверенности в голосе сказал Хека. – Не посмеет. Апоп… Этот змей дважды посылал за колдуном Хекой в нубийский лес, один раз простого сотника из младших «царских друзей», а потом даже и самого «царского брата» Мегилу, гнуснейшую из всех гадин, питающегося кровью и родящего коварство. Значит, колдун Хека был ему нужен, и теперь нужен не меньше.
И тут мальчик задал совершенно несообразный вопрос, наконец выработавшийся из клубившейся в голове мути:
– Скажи, ты сам отрубил себе руку?
Колдун крякнул и зажмурился.
– О, воистину, как говорят люди Хатти, камень далеко не укатывается от горы.
– Я не понимаю тебя.
– Как можно было, хоть немного зная меня, подумать, что я способен на такое безумие. Я не рубил себе руки, мне отсекли ее в том городе, которому я вот уже полдня посылаю свои проклятия и который ты посещал в своих сновидениях. В Вавилоне, да явится новый Муршиль за его головой и печенью, есть со времен царя Хаммурапи закон, по нему неудачливый лекарь приговаривается к наказанию, которое искупало бы размер его неудачи. Мне не повезло: женщина, коей я удалял огромный нарыв на груди, не просто умерла, но умерла прямо во время операции, так что я не успел скрыться, как это обычно делается. Только ненормальному Мегиле могло прийти в голову, что я мог сам себя изувечить. Зачем?
– Чтобы выдать себя за колдуна Хеку.
– Я так и знал!
Хека колотил культею по колену.
– Мегила, Мегила, поверь мне, это Мегила и его речи.
– Я говорил с ним только один раз. Нет, два. Первый раз, когда он был Себек. Но про руку он ничего не говорил.
