Гиксосы с сочувствием и уважением поглядывали на него и даже молились одними губами, желая однорукому лекарю успеха, ибо они были убеждены, что это он так старается помочь их обожаемому вождю. Они ошибались. Лекарь отлично уже рассмотрел, что «царскому другу» помочь нет никакой возможности, и всю эту бурную суету развел только для отвода азиатских глаз. Направляемые в растрескавшийся, перекошенный рот воина напитки были призваны лишь смягчить его муки, одновременно их растягивая. Хека боялся остаться один на один с горюющими дикарями, кроме того, понимал, что свежий труп – плохая рекомендация для лекаря, прибывающего к новому месту. Но за внешней стороной его деятельности скрывался и реальный интерес. Хека стремился вывести средство, которое освободило бы Мериптаха от пут неподвижности. Он и раньше к этому стремился, но всего лишь по причинам врачевательского тщеславия. Наполовину вылеченный больной – наполовину поражение лечившего. Все забудут, что он вырвал мальчика из небытия, если он не сможет вырвать его из неподвижности. Хека слишком хорошо знал, что царю надобен мальчик со всей живостью своих членов, а не мумиеподобный сновидец. После же последнего разговора с Мериптахом у колдуна появился более жаркий стимул желать победы над его хворью. По правде сказать, сначала, во тьме зажмурившегося отчаяния, высасывая кровь из несчастного своего языка, он вознамерился мальчишку просто-напросто отравить. Средств для этого у него было множество, и он мстительно перебрал в голове все эти граненые флаконы. Эту часть пещерной науки он усвоил прежде и лучше всего. В умении убивать и угнетать с помощью зелий он мог спокойно признать себя подлинным преемником подлинного Хеки. Однако он вовремя одумался. Смерть мальчика конечно же припишут ему, а с этой припиской, да еще при угасающем Шахкее, что он будет стоить в глазах Апопа? По этой же причине следовало отказаться от замысла спихнуть ночью мальчика через борт к крокодилам. Даже если азиаты поверят лекарю, что он не убивал, спросят, почему не уберег? Надо было сделать так, чтобы мальчик ничего не смог рассказать царю.
Как?!
Он придумал.
Мальчик ничего не скажет змею.
Остаток ночи Хека старательно припоминал, что и в каком порядке он смешивал и подогревал тогда в подвале. Никто, даже Мегила, не поверил бы, что он действовал в тот раз абсолютно наугад, думая только об одном, как бы подать сигнал солдатам, находившимся наверху. Дрожала рука, пот ел глаза, внутренности терзала судорога. Но подходящая смесь ведь как-то составилась.
Намучившись с пышущей печью и хрипящей тушей Шахкея, Хека падал навзничь на корме рядом с молчаливым мальчиком, высунув язык, чтобы его обдувало ветром. Тяжело, надрывно дышал, шмыгал вечно сочащейся левой ноздрей.
– Тебе больно? – спросил Мериптах.
– Ы-ы, – ответил Хека, что должно было означать «нет».
– Ты плачешь?
– Ы-ы.
– Хочешь, я расскажу тебе о граде Илионе, что стоит у входа в северное море и ненавидим царями страны Ахиява?
Ответом на это также было ы-ычание, и Хека убегал к своей печке.
Тогда Мериптах поинтересовался: что это происходит с его бывшим учителем, отчего из его горла вырываются такие звуки? Неужели такую боль причиняет наказанный иголкой язык?
– Мне страшно, – внятно, хотя и тихо, ответил колдун.
– Кого же ты так боишься?
Хека, не отвечая, начинал терзать свои мешки.
– Ты боишься Апопа?
Хека отворачивался, и спина его выглядела несчастной.
– Ты думаешь, что я расскажу ему, что ты не настоящий колдун? Я не расскажу.
Позвоночный червь однорукого несколько раз мучительно изогнулся.
– Ты ничего не расскажешь, но ты проговоришься.
– Почему?
Хека резко обернулся.
– Потому что ты не знаешь Авариса. Это самое ужасное место на земле, и Апоп правитель этого места.
– Ты говорил, что Вавилон самый чудовищный город из всех.
