Теперь, находясь вдали от дома, в самом сердце Европы, он мог смотреть на то, что происходило и происходит в далекой Чечне – с ним и остальными, – как бы со стороны. И этот сторонний взгляд казался ему более объективным и новым. Он, подолгу прогуливаясь по дорожкам окрестных лесных островков – сосновых и лиственных, – разбросанных в холмистой местности средь пахотных полей, предавался многим размышлениям, анализируя то, что было, есть и может быть. Потом, когда с востока надвигались вечерние сумерки, он шел в свою маленькую комнатушку на мансарде, усаживался за маленький столик под окном, и читал.
Наблюдая условия прогрессивной жизни европейского общества, Мансур, подобно мусульманским, – в основном, египетским, – реформаторам 19 века, таким как Джамалуддин Афгани, Мухаммад Абдо и другие, задавался теми вопросами, что, в свое время, тревожили их умы, когда они, как и он, впервые оказывались в Европе. А именно: где мусульмане, которые, на протяжении многих столетий, были ведущими в науке и философии, оплошали? В чем причина сегодняшней их отсталости и упадка? Разве не мусульмане, в темные дремучие века Европы, переживали свой ренессанс, перенимая все лучшее, что до них достигли греки и другие народы, развивая перенятое и передавая эти знания всему человечеству? Так что же стало с этой прогрессивной мыслью, что доминировала в научном мире на протяжении многих веков?
Он много рылся в интернете и читал различные труды на эту тему как западных, так и восточных – в том числе и упомянутых выше – авторов. Выдвигались разные теории: от нашествия монголов, до буквалистики, обскурантизма, фанатизма и неверного толкования Священных текстов.
Хоть изыскания эти и не удовлетворили в полной мере его пытливый ум, он все же – из своего небольшого исследования – вскоре вынес то, в чем ему часто приходилось убеждаться с детских лет, а именно – что человек несовершенен, ни в мышлении своем, ни в поведении, ни в образе жизни. И это, подумал он тогда, делает его, человека, самым уникальным существом на Земле; ибо совершенство лишило бы его воли, а воля, – без которой жизнь теряет всякий смысл, – есть самое важное и прекрасное, чем могут похвастаться люди. «Я ошибаюсь, следовательно, я существую», – мелькнуло у него в голове, и он улыбнулся этой мысли, считая ее ничуть не хуже перефразированного изречения Декарта.
Но полгода спустя Мансур просто рассмеялся от удивления, когда, читая философско-богословскую статью в интернете одного западного автора, он набрел на цитату Августина Блаженного, приводимую автором статьи из книги «О Граде Божьем»: «Если я ошибаюсь, я существую».
«Выходит, – сказал про себя Мансур, мысленно обращаясь к Августину, который жил задолго до Декарта, – это нас с тобой перефразировал этот философ, а не наоборот».
__________
С каждым разом мысли все больше и больше копились в нем, что их уже все труднее становилось в себе удержать. И тогда он начал излагать их на своем стареньком нетбуке.
Однажды зимой, устав от своей коморки, он, прихватив свой маленький компьютер, спустился в кафе на первом этаже. Он уже бывал здесь несколько раз. Заказав кофе, он сел за столиком у окна и начал печатать.
Официанткой здесь была худосочная женщина в годах, приехавшая из Румынии более двадцати лет назад. Поставив чашку на стол перед Мансуром, она вышла. Он, в определенный момент оторвавшись от компьютера, откинулся на спинку стула, и тут же заметил ее через окно.
Румынка, время от времени, обслужив немногочисленную клиентуру, выходила на улицу, чтобы покурить. Вот и сейчас, оказавшись за дверью, она прислонилась левым плечом к столбу крыльца, неспешно поднесла фильтр сигареты к губам и закурила. Мансура (хоть сам он и не выносил запаха табачного дыма), иногда забавляло наблюдать за ней со стороны в такое время. С небрежной изящностью держа между двумя пальцами сигарету, официантка, с каким-то задумчивым средоточием, словно вспоминая все несчастья прожитой жизни, медленно затягивалась, а потом, чуть задержав дым сладкой отравы в легких, спокойно, тоненькой струйкой, словно от всех этих несчастий освобождаясь, выпускала его наружу. Не успевал дым рассеяться в воздухе, как она снова подносила к своим иссохшим губам сигарету.
Закончив, она бросила окурок в металлическую урну и зашла. Постояв немного за барной стойкой, румынка подошла к нему и поинтересовалась, что он пишет. И Мансур, как обычно в их коротком обмене словами, попытался объяснить ей то, чем он занят, используя русский и английский языки. Но как поскольку та русский знала в той же степени, в какой английский знал Мансур, а английский он знал очень плохо, то диалог у них получался не очень, и всегда сопровождался отчаянной пантомимой, приобретая форму жестового языка. Но ей достаточно было знать, что он что-то пишет, и что когда человек что-то пишет, беря мысли из головы, он нуждается в тишине и покое.
