Я поднимаюсь на четвертый этаж. Кафе в глубине здания, но я пришла на пару минут раньше и останавливаюсь у отдела с сумками, притворившись, что выбираю. Одна подходит к купленному платью, мне она даже нравится. Я примеряю ее перед зеркалом и кручусь в разные стороны.
Краем глаза я замечаю движение – в отражении мелькнул человек. Мужчина. Он торопливо отступает и отворачивается.
Он появляется всего на мгновение и тут же скрывается, будто поняв, что его заметили. Хоть расстояние и большое, но я уверена, что разглядела верно.
Это Коулсон.
Я заперлась в своей комнате. Кажется, прячусь.
Не могу выносить, что люди смотрят на меня со смесью сочувствия и неуверенного желания поступить правильно, а потом отступают с облегчением от выполненного долга. А еще в их глазах прячется страх, как будто случившееся со мной заразно и может перейти на другие семьи, но они избегают таких мыслей.
А я ни о чем другом не могу думать.
Я без конца перечитываю мамины письма, будто эта пара листиков бумаги, которые она когда-то держала в руках, могут рассказать о ней все. Долгие годы я считала себя брошенной и гнала прочь всякие мысли о маме. Теперь, узнав правду, я болезненно выуживаю из памяти все, что ее касается, но от времени и настойчивого забывания много стерлось и выцвело. Образ мамы никак не складывается.
Если я хочу узнать о ней все возможное и открыть ее с другой стороны, то стоит обратиться к оставшимся письмам. Тем, что она писала папе, и тем, что папа писал ей.
С одной стороны, мне хочется их прочитать, но, с другой стороны, я не могу себя пересилить. Стоит серьезно задуматься о папе, как приходят боль и злость. Я хочу горевать о маме и не хочу скорбеть об отце, который ее отнял.
Правильно ли это? Не знаю. Теперь уже я не смогу спросить, почему они так со мной поступили, но сейчас меня переполняют именно такие чувства, хоть и несправедливо сердиться на отца, который только что умер и чье тело до сих пор не предали огню. Мне кажется, что я поступаю дурно, и из-за этого чувствую себя виноватой, но гадко поступила вовсе не я.
Только вот ему уже никогда не испытать этого чувства. И никакого вообще.
Я держу письма, которые мама написала отцу. Не могу открыть их и прочитать. Сейчас точно. И, возможно, никогда не смогу.
И я никогда не смогу простить того, что он сделал.
Я вытянулась на кровати и оглядела свою комнатку. Вот и все, что у меня теперь есть. Стены наступают, сжимаются, давят. Эта тесная коробка не отпускает меня, стискивает в объятиях.
Мне остается или с боем вырываться наружу, или сжаться в углу и кричать.
Я притворяюсь, будто разглядываю сумку, повернувшись спиной к Коулсону, чтобы скрыть от него изумление. Он что, ходит за мной по пятам даже в магазине?
Что же теперь делать? Мы с Лукасом знакомы и, наверное, можем встретиться, даже если Коулсон узнает.
А как же мама Лукаса? Они быстро выяснят, кто он такой, если уже не выяснили, и вряд ли обрадуются, что я встречаюсь с человеком из такой семьи. Нельзя ставить все под удар в самом начале. Подошла девушка-консультант и принялась расписывать достоинства сумки – ну еще бы, за такие деньги. Такое количество нулей и маму заставило бы засомневаться.
Я улыбнулась и протянула кредитку, про себя надеясь – хоть бы Лукас не прошел мимо, не увидел меня и не поздоровался.
Девушка упаковывает сумку в оберточную бумагу, а затем осторожно, даже с некоторым благоговением, кладет в специальный мешочек, а я мысленно ее поторапливаю. И тут замечаю Лукаса. Он стоит в дверях кафе и оглядывает столики – должно быть, поднялся с другой стороны по эскалатору.
«Только не оборачивайся».
Он будто услышал и скрылся в кафе. Продавец протянула мне чек, и я поспешила к эскалатору.
– Простите! Ваша сумка! – Я обернулась – сумка так и осталась на прилавке.
– О. Простите. Спасибо.
Я забрала ее и вернулась туда, где мы разошлись с Шарлиз и Рут. Коулсона теперь нигде не видно, но я уверена, что он по-прежнему следует за мной по пятам, просто не показывается.
Подруги все еще в примерочной с целой кучей платьев теперь уже для себя.
– Быстро ты, – удивилась Шарлиз.
Не знаю, как все объяснить, поэтому, покачав головой, рассказываю правду:
– Тот агент, который ехал с нами в машине, следит за мной. Я не пошла.
– Что? Правда? – ужасается Шарлиз. Подруги обмениваются взглядами.
– Ужасно, – говорит Рут. – Но какая разница, если даже он и увидит тебя с Лукасом?
Я возвела глаза к потолку и решила приукрасить:
– Мне можно встречаться с кем-то только с полного одобрения охраны, а я пока еще сомневаюсь.
– Черт возьми! – говорит Шарлиз. – Вы и правда как Ромео и Джульетта. – Она взглянула на Рут. – А что, если пригласить его к тебе на вечеринку?
Рут ухмыльнулась.
– Запросто.
– Шарлиз, напиши, пожалуйста, Лукасу, что я не приду. Не объясняй почему. И расскажи о вечеринке у Рут. Только напомни, что стиль одежды официальный.
Он точно найдет, в чем прийти, – приходил ведь на благотворительный вечер.
