– Спасибо, конечно, за предложение, но я не могу оставить маму одну. Правда, девочки, – попыталась отказаться Василиса, но не тут-то было. Нинка Кувалдина грозно посмотрела на Василису и стала перечислять весомые доводы.
– У тебя что, мама больная? Ей некому подать кружку с водой? Или грудной ребёнок титьку просит по ночам? А может, хахаль завёлся, про которого мы не знаем, и ты боишься его? Тогда меня зови, я быстро это дело улажу.
– Ни то и не другое, – смущенно произнесла Василиса. – И хахаля у меня нет.
– Тогда в чём дело, подруга? Ты хочешь, чтобы от твоего недосыпа что-нибудь стряслось и пострадали невинные люди? Хочешь себя в тюрьму упечь и нашего начальника за собой потянуть? Вот тогда уж точно ты со своей мамой долго не увидишься. Головой надо думать, подруга! Усекла?
– Усекла, – рассмеялась Василиса и благодарным взглядом окинула девчат. И Нинка уже не казалась ей такой грозной, какой виделась до этого момента.
Василиса сделала для себя вывод, что, скорее всего, все манеры общения Кувалдиной и её поступки были явно напускными. Делалось это для того, чтобы держать мужиков «в узде». Так она понимала. роль бригадира в ремонтной бригаде.
Вернувшись домой в барак, Василиса, прежде чем затеять разговор о переезде в общежитие, зорким оком понаблюдала сначала за матерью. И только после того, когда убедилась, что мать ничем не расстроена, отважилась на разговор.
– Мама, – заговорила она с некоторой робостью, когда они сели ужинать. – Мне предложили место в общежитии, оно совсем рядом со станцией. Как ты смотришь на то, чтобы я перебралась туда жить?
Евдокия вздрогнула и подняла глаза на дочь. В них было удивление и страх вместе. Страх остаться одной в этом бараке. Она отложила ложку и дрогнувшим голосом тихо спросила:
– Одну меня решила оставить?
– Мам, ну почему ты так считаешь? Не оставлю я тебя одну, буду навещать, когда у меня будет дневная смена. Может быть и чаще, если позволит работа.
На глазах матери навернулись слёзы. Она совсем машинально вновь взяла ложку и принялась размешивать для чего в тарелке кашу, не поднимая глаз, словно обидевшийся ребёнок.
Василиса придвинулась к матери, положила голову ей на плечо, просительно прошептала на ухо:
– Мамочка, ну не сердись, пожалуйста, так надо.
Помолчав несколько секунд, решила выложить матери те доводы, которые услышала от Нинки Кувалдиной, вложив их в уста другого человека.
– Мамочка, милая, – продолжила она шёпотом. – Начальник станции сказал, что я хожу квёлая, потому что не высыпаюсь, и по этой причине могу что-нибудь напортачить. Подведу и его, и сама вылечу с работы, а то и того хуже. Ты же знаешь, все железнодорожники сейчас на военном положении, как военнослужащие, и все должны постоянно находиться неподалёку от станции.
Придуманные наскоро слова начальника станции подействовали на мать безукоризненно.
– Ну, что ж? Надо так надо, твоему начальнику виднее, – ответила тихим голосом Евдокия, смахнув непрошенную слезу. – Спасибо ему за то, что он тебя оценил, не посмотрел на то, чья ты дочь. Его подводить, доченька, нельзя ни в коем случае. Только вот жизнь моя без тебя станет совсем пустой и одинокой. С ума сойду от дум и одиночества.
– Ну, что ты, мамочка, я же тебя не покидаю насовсем, – Василиса несколько раз погладила мать по плечу, – я буду навещать тебя при любом удобном случае. Сегодня же забегу к Раисе, объясню ситуацию и попрошу её заглядывать к тебе почаще. Она будет проводить с тобой побольше времени, чем сейчас.
Утром следующего дня Василиса отправилась на работу пораньше. В руках у неё был увесистый фанерный баул. В него ещё с вечера она уложила все необходимые вещи на первое время.
Дошагав до станции, заскочила в общежитие, поставила в углу комнаты свой баул и помчалась в диспетчерскую на разнарядку.
За полгода общежитие стало для неё родным домом. Девчата жили дружно, делились между собой всеми печалями и радостями. Если возникали мелкие разногласия, судьёй выступала Нинка Кувалдина. Между собой они звали её просто Кувалдой, прислушивались к её советам и подчинялись беспрекословно.
Работа заполняла всё жизненное пространство девчат, отнимая у них ту часть жизни, которая в других условиях тратится молодыми людьми на развлечения.
Однако, свободные часы иногда всё-таки выпадали, и тогда девчата устремлялись в клуб железнодорожников. Либо в кино, либо на танцы. Это был большой праздник. Они долго прихорашивались, по очереди подходя к зеркалу, критически осматривали друг дружку, стряхивали с одежды невидимые пылинки и только после этого все вместе отправлялись в клуб. Ни усталость, ни полупустой желудок не являлись препятствием на их пути. Молодость брала своё.
