Эта малышка обладала невероятным запасом безусловной веры в тех, кого признала «своими». Кем бы они ни были, что бы ни творили. Он раз за разом выводил ее из себя, провоцировал, нащупывал слабые места и болевые точки, но она лишь стискивала кулачки и продолжала относиться к нему не как к чудовищу. Хотя уж у кого-кого, а у нее были все основания. Интересно, удастся ему однажды переубедить эту упрямицу на свой счет?
Фенрир осторожно поправил прядь волос, упавшую ей на глаза. Нахмурился, вспомнив все то, через что прошла эта хрупкая девочка. Во рту вновь появился привкус горечи: воспоминания пошли дальше, и мысли услужливо представили весь расклад, где уже сам асурендр становился марионеткой в тщательно продуманном и безупречно отыгранном спектакле.
Он не хотел – отчаянно, до черных точек в глазах, – но рано или поздно ему придется предстать перед могущественной силой и сделать выбор. Нечего и рассчитывать, что ему оставят право голоса. Или так, или никак. Фенрир понятия не имел, что скажет и что будет делать. Поэтому и цеплялся пусть за крошечную, но возможность быть здесь, с той, кто по-настоящему в нем нуждается, хоть и временно. Так он имел возможность трансформировать боль – до омерзения проницательный Рангар не ошибся.
Фенриру нужно было время, чтобы подготовиться к встрече с тем, кому он доверял так безусловно, как вот эта самая малышка, и кто, наплевав на единственно ценное в их жизни, решил, что отныне у него свой путь. Или Фенрир останется жертвой с ножом в спине, или воспользуется этим ножом и сам превратится в угрозу для других.
Осталось решить: нужна ли ему та жизнь, что будет предложена без права на выбор?
Алистер всхлипнула во сне и свернулась в клубочек, часто дыша. Асурендр вынырнул из своих размышлений и положил ладонь ей на висок. Сон человечки часто тревожили кошмары – не удивительно. Когда дыхание Алисы выровнялось, он устало скинул сапоги и лег рядом, стараясь держаться от нее подальше. Фенрир знал, как она реагирует на его близость, и конкретно сейчас не хотел вмешиваться в ее личное пространство и беспокоить своим присутствием. Пусть отдыхает, завтра им снова предстоит непростая работа. Он накинул на ноги плащ и закрыл глаза, надеясь провалиться в беспамятство настолько глубоко, чтобы хоть там ни о чем не думать и ничего не чувствовать.
Иначе слишком тяжело.
Фенрир стоял на берегу моря и неотрывно смотрел на набегающие и отступающие волны. Ветер трепал его отросшие волосы, надувал, словно парус, широкую, оставленную навыпуск тунику. Ненаследный асурендр изменился. Нет, его внушительная фигура воина по-прежнему излучала силу и затаенную угрозу, но лицо осунулось, заострились скулы и нос, в глазах поселились холод и тьма. Редко когда теперь можно было заметить на дне зрачков привычные то обжигающие, то согревающие всполохи алого пламени. Губы если и озаряла улыбка, то неизменно горькая, злая.
Он переступил с ноги на ногу и вновь надолго замер. Казалось, демона окружает серая пелена, поглощающая все краски, все звуки, всю радость. Мыслями Фенрир сейчас был далеко, воспоминания вспышками проносились в сознании. Столько времени прошло… а в его душе ничего не изменилось.
Он усмехнулся: время – слишком относительное понятие.
С некоторых пор он стал воспринимать его на уровне человеческих мерок. Только у них время столь быстротечно, что за короткий промежуток успевает пронестись целая жизнь. Фенриру хотелось поскорее забыть, стереть, вырвать из памяти отдельные моменты своего существования, чтобы наконец-то суметь вдохнуть полной грудью так любимый им бриз.
Намеренное пребывание в состоянии «здесь и сейчас» помогало не думать о прошлом и не заглядывать в будущее. Сколько он еще так продержится? Ведь если воспринимать течение времени, как раньше, он и через сотню лет будет непроизвольно сжимать кулаки при виде тех, кого считал семьей. Перед мысленным взором асурендра встали наполненные раскаянием глаза сестры.
Он шумно втянул воздух, но так и не смог почувствовать его запах и свежесть, будто внутри навечно поселились гарь и пепелище, вытесняя остальное.
Сразу за этим пришел и другой образ: Лилиан смотрит зло и с презрением. Не нужно быть гением, чтобы понять: в ее хорошенькой головке не сыскать ни одного доброго слова в его адрес. Она так легко поверила в ложь Фенрира, потому что уже до этого сделала выводы. Но ведь он обещал ей не разбивать их доверие!
Разве его слова мало?
Он чувствовал, что ей тоже больно, но это совсем не облегчало положения и не оправдывало всех тех, кого он любил. Врать им было легко, в какой-то момент он даже начал искренне верить в то, что делает. Еще бы! Когда на тебя смотрят как на предателя, когда от тебя ждут лишь подвох и угрозу, только и остается соответствовать.
Почему он остался один против всех, если еще недавно не сомневался в силе их родственных связей?
Фенрир шел по тончайшему лезвию и отчаянно не хотел с него сходить ни на одну из сторон. До последнего. Это был невыносимо сложный выбор, он его сделал.
Один.
