Слова отца Николай понял как напоминание: пора идти прощаться с Шурой. Прощание затянулось за полночь. Шура плакала, уткнувшись мокрым лицом ему под мышку, и просила взять с собой в медсанбат, хоть санитаркой. Он поправлял смятую простыню на ее загорелом плече и подавленно молчал: армия — не кино, взял да и привел… На это военкоматы есть, порядок. Ему было жалко Шуру, теплую, зареванную, но мыслями Николай уже был далеко от нее, там, в военном городке, и ему было страшновато, потому что медсанбат — это не пункт медицинской помощи подразделения, которым он командовал на финской, — хозяйство большое и сложное, поди управься… И от всего этого прощанье получилось тягостным, не таким, как обоим хотелось.
— Я тебе напишу, — пообещал Николай, обнимая ее на шатком деревянном крылечке. — Как только узнаю номер своей почты, сразу же напишу. И ты мне пиши. Слышишь, Шуренок, обязательно пиши! Кончится война, свадьбу сыграем.
Мать подняла его на рассвете, сунула в руки вещмешок, поцеловала, наклонившегося, в лоб и в губы, отец обнял, потрепал по плечу. Хотели, было, проводить до военного городка, но Николай уговорил остаться дома. Вышел, оглянулся назад, словно чувствуя, что больше никогда этого не увидит — ни отца с матерью, рядышком стоявших в проеме калитки, ни приземистого дома из толстых бревен, потрескавшихся от старости, с пыльным кустом сирени под окном в палисаднике, ни тихой и зеленой улицы своей, обсаженной каштанами и липами, с хохолками травы, пробивавшейся сквозь щелястые дощатые тротуары, и у него на мгновение тоскливо сжалось сердце. Светлый мир детства и юности, добрый и ласковый мир, к которому он едва успел прикоснуться душой за три мимолетных дня своего так внезапно прерванного отпуска, снова отодвигались куда-то в закоулки памяти, чтобы навсегда осесть там горькой и сладкой печалью.
Прощальным движением вскинув под козырек руку, Николай шагнул в тихое, но уже знойное утро, и — подхватила, закружила его железная, кровавая круговерть войны.
Из этой круговерти, из томительной суматохи и напряжения самых первых дней войны, швырявшей медсанбат то под Негорелое, к старой границе, то назад, под Минск, куда с боями отходила дивизия, вдруг вынырнул Алесь Яцына, черный от пота и пыли, с глубоко ввалившимися глазами и запекшейся ссадиной на лбу. За Дзержинском немцы разбомбили его госпиталь — двадцать семь машин с ранеными, врачами, сестрами, со всем хозяйством. Там погибли его жена Клава и шестимесячный Виталька, а самого Алеся контузило взрывной волной.
— Как они могли?! — кричал Яцына, весь перекошенный от боли, и слезы текли по его впалым, заросшим щетиной щекам, но он не замечал этого. — Как они могли?! У нас ведь на каждой машине был красный крест, я сам приказал подновить суриком. Красные кресты, слепой увидел бы, а они… Сначала — бомбами, потом, на бреющем — из пулеметов… Звери, сволочи, их же убивать надо! Как бешеных собак, убивать!
У Алеся после контузии тряслись руки, оперировать он не мог, и Вересов поставил его на сортировку. Сам он с хирургом Лидой Раковой не отходил от операционного стола: хотя всех раненых подбирать не удавалось, работы было невпроворот.
Медсанбат уже сворачивался, чтобы отойти за Минск, в район Уручья, когда к ним присоединился Федор: не усидел в окружном госпитале. Кто мог подумать, кто мог поверить, что немцы меньше чем за неделю окажутся под Минском; их должны были остановись где-то там, под Брестом и Гродно; Минск был глубоким тылом, а служить в тыловом госпитале, где вполне могут управиться женщины-врачи, — этого военврач третьего ранга Белозеров себе никак не мог позволить. В том же кабинете, у того же заместителя начальника сануправления округа, что и Вересов, он вырвал направление в полк. Однако, полковым врачом ему так и не довелось стать по той причине, что Федор свой полк просто-напросто не нашел: промыкавшись три дня по забитым людьми и войсками дорогам, побывав под несколькими бомбежками, он направился назад: говорили, что его полк попал в окружение. Хирурги Вересову были нужны позарез, он сразу же заявил Федору, что никуда его не отпустит. А тот, встретив сразу обоих своих друзей, никуда и не собирался.
Машин было мало, горючего — еще меньше. Погрузив на одну из них самое необходимое, чтобы на новом месте поскорее разбить палатки и приготовиться к работе, Николай забрал несколько медсестер и уехал, передав три машины Яцыне для эвакуации раненых. Белозерову предстояло громоздкое медсанбатовское хозяйство вывезти на повозках. Они договорились, что, пока обоз будет тащиться через город, Федор заскочит к своим и к Вересовым и, если они еще не ушли из Минска, захватит их. Оба уже понимали, что город нам не удержать.
Когда машина въехала на окраины Минска, Николай оцепенел. Он видел, что каждый день в сторону города летели десятки и сотни «юнкерсов» и «мессершмиттов», видел зарево, колыхавшееся в той стороне, слышал глухие разрывы бомб. Но то, что открылось, показалось ему каким-то страшным сном.
