— Давай, Федор, мыться и — в операционную. Алесь, собери санитаров, свяжись с полковыми пунктами, организуйте вынос раненых. Я разведаю в штабе обстановку и тоже к вам. — Он прислушался. Вдали загромыхало, вскоре уже можно было различить мелкое татахканье пулеметов, сухой треск винтовочных залпов. — Пошевеливайтесь, братцы, кажется, опять начинается.
К тридцати семи годам у Андрея Сухорукова было все, о чем только может мечтать человек в этом возрасте: степень доктора медицинских наук и звание старшего научного сотрудника, профессорская должность и собственная «Волга», со вкусом обставленная квартира в красивом и удобном районе Минска и ученики, успешно разрабатывавшие под его руководством сложные проблемы радиохирургии, прочная репутация талантливого ученого и хирурга «с легкими руками». Самые упрямые больные, которые наотрез отказывались от операции, даже когда им сообщали диагноз без всяких утаек, потому что спасти их могла только быстрая операция, сдавались, если оперировать обещал Андрей Андреевич. Часто такие обещания стоили ему двух-трех операций в день, но это его не пугало.
Он посмеивался над словами «легкие руки»; руки у него были тяжелые, с набрякшими венами, с глубокими морщинами на ладонях, с длинными цепкими пальцами — сильные руки землепашца или молотобойца; но когда он входил в операционную, отскоблив их двумя щетками с мылом, и сестра подавала ему распятые резиновые перчатки, и он ловким движением погружал в них руки, они преображались. Как призрачные белые птицы, летали они над операционным полем, обложенным стерильными простынями, невесомые, и блестящие инструменты, которые в них вкладывала сестра, казались их естественным продолжением. Его толстые пальцы с узловатыми суставами были чуткими, словно локаторы; глядя, как осторожно они касаются живой человеческой плоти, можно было подумать, что они излучают какие-то невидимые глазу волны, и там, в темноте, в неведомом, эти волны ощупывают каждый сосуд, каждую клетку, и возвращаются назад, в мозг, давая команды его движениям, заставляя брать то скальпель, то зажим, то крохотные ножницы-москиты…
Тяжелые — легкие руки хирурга, белые птицы над красным операционным полем…
Любимчик Вересова, Сухоруков занимал в институте особое положение. В своем отделе он был полновластным хозяином: сам решал, кого взять в ординатуру и аспирантуру, кому дать полторы ставки, кого выгнать, и, если он говорил: «Нет!» — переубедить его не могли ни директор со всеми своими заместителями, ни отдел кадров, ни министерство здравоохранения. Он любил свою работу и дорожил ею, но не дрожал за нее, как дрожали Ярошевич или тот же Басов, знал, что любой институт, любая крупная клиника охотно возьмут его к себе. Именно чувство независимости и собственной значимости, а не то, что он был учеником и любимчиком Вересова, определяло резкость и прямоту его суждений, нежелание приспосабливаться и маневрировать.
С Николаем Александровичем Сухорукова роднили безоглядная влюбленность в онкологию, готовность сутками не вылезать из палат и лабораторий.
Итак, к тридцати семи годам у Сухорукова было все, о чем может мечтать человек в этом возрасте. Даже горе было. Не хватало пустяка — счастья. Во всяком случае, в ту далекую пору, когда он учился в Военно-медицинской академии и снимал тесную, семиметровую комнатку в полуразвалившемся деревянном доме на дальней окраине Ленинграда у злющей ведьмы-хозяйки, — комнатку, где вместо стола стояла фанерная тумбочка, а между кроватью и Алешкиной кроваткой можно было пройти только боком; когда он через день бегал в клинику на ночные дежурства, чтобы подработать к двум стипендиям, на которые им со Светланой никак не удавалось свести концы с концами; когда он мучился от мысли, что Света ходит в растоптанных туфлях и опять придется отказаться от приглашения на праздничный вечер, потому что она сожгла утюгом свое единственное нарядное платье, а на новое удастся выкроить не скоро, — в ту, давно уже минувшую пору Сухоруков чувствовал себя куда счастливее, чем теперь. Ведь счастье — это не набитый желудок, не чины и степени и даже не любимая работа, — это особое состояние человеческой души, а на душе у Сухорукова было сумеречно.
Сначала погиб Алешка, утонул в плавательном бассейне, на глазах у тренера, на глазах у десятков людей: нырнул и не вынырнул, внезапно сдало сердце. Он никогда не жаловался на сердце, Андрей сам его не раз слушал, и врачи в детском саду, и спортивные врачи, — это было как землетрясение, как обвал в горах, от этого можно было сойти с ума, наложить на себя руки, — шестилетний мальчишка, смуглый и черноглазый, весь в мать, шустрый и веселый щегол…
— Это я, я его убила, — бормотала Светлана, обхватив голову руками и раскачиваясь, как сектантка-пятидесятница на моленье, — это я его убила. Я отвела его в тот проклятый бассейн, миллионы детей не ходят в бассейны и — живут, а я его отвела, и его нету, нету, нету моего мальчика, это я его убила, я, я, я…
