Соня повернулась и едва не вскрикнула от ужаса. Лицо ее служанки представляло собой сплошной синяк, а левая рука покоилась в лубке на перевязи. Поистине, титанические усилия хирурга Жана пошли прахом. Напрасно терпела муки и сама Мари: её недавно симпатичное лицо превратилось в ужасную маску, и Соня боялась даже думать о том, что Мари больше не сможет с удовольствием смотреть на себя в зеркало.
– Тебе больно? – со слезами спросила она.
– У меня болит душа, – вздохнула девушка.
– У меня она тоже болит, – криво усмехнулся подошедший к ним Жан Шастейль. – Не думай, Мари, что я не кляну себя за излишнюю доверчивость… Но если бы вы знали, как больно мне видеть, насколько мою работу по превращению… гм… лица в личико испортили грубые кулаки этих зверей! Кто ещё мог бы похвастаться таким успехом! Согласись, Мари, ты была почти хорошенькой!.. Может, я молод для твоего отца, но твоим крестным могу себя считать… Ничего, дитя моё, ты не переживай, Бог даст, мы окажемся на берегу, и у меня опять будет сумка с инструментами…
– И вы опять заставите меня пить тот крепкий напиток, от которого у меня, казалось, напрочь сгорит желудок…
– Но который всё-таки смягчил боль, поневоле мной причиняемую.
Соне тоже было жалко, что труды доктора пропали… Впрочем, кто знает, может, сойдут синяки и станет Мари, как прежде, радовать её счастливой улыбкой.
А всего несколько месяцев назад её улыбка могла бы разве что испугать человека, которому она предназначалась. Боковые резцы девушки были больше остальных зубов и выдавались вперед, точно клыки хищного зверя. Губы не закрывали их, и оттого лицо Мари напоминало оскал волка, а не улыбку девушки. По-мужски густые брови нависали над глазами, и сильно вырезанные ноздри делали её лицо похожим на обезьянье… Да что о том говорить!..
День для Сони прошёл в напряжении. К вечеру она уже почти не чувствовала тошноты, а Жану удалось сделать лекарственную настойку с ромом и какой‑то травой, которая нашлась у боцмана. Он был на судне кем-то вроде лекаря. Большую часть пришлось боцману и отдать.
– Пригодится, – сказал тот.
Своей настойкой Жан протирал Сонину рану, так что она быстро заживала. Княжна могла бы сказать «на глазах», если бы её видела. А остаток использовал на то, чтобы сделать примочки для Мари.
В другое время Соня бы обиделась, что врач уделяет больше внимания служанке, чем её госпоже. Но нынче она как-то обостренно воспринимала окружающее и могла понять Шастейля: едва не погиб его труд, которым любой хирург мог бы гордиться.
Весь день Соня провела, и так и этак прикидывая выход из положения, в котором она очутилась. То есть очутились-то они все, но Жан мог и здесь выполнять обязанности врача, пока его не продадут в рабство.
Мари… Ей, наверное, придется несколько хуже, но Соня и для неё находила выход. Девушка привыкла терпеть невзгоды. Вряд ли моряки доведут её до такого состояния, что потом только за борт и всё, её тоже постараются продать. А там кто знает, она может попасть к хорошему хозяину.
А вот она, княжна Софья Астахова, превратится в наложницу какого-то бродяги, пирата, недостойного представителя человеческого общества, которого Соня не пустила бы и в прихожую своего дома. Или к ограде замка, каковой она – если бы появилось на то время – соорудила бы вокруг своего замка.
Теперь что же получалось? Все её планы, всё чему она собиралась посвятить жизнь, летит в тартарары?!
Наверное, есть выход. Взять и прыгнуть за борт, но внутри неё всё протестовало против такого конца. Не попытавшись бороться, не поискав какой-нибудь другой выход… За борт можно прыгнуть всегда. Совсем отказываться от такого выхода Софья пока не решила, но отложила его на самый крайний случай…
– Паруса, я вижу паруса! – истошно закричал кто-то сверху мачты. – Впереди судно, корвет!
– Подзорную трубу мне! – услышали они голос Юбера Дюбуа. – И капитана на палубу. Если спит – разбудить и привести в чувство! Шевелитесь, якорь вам в глотку!
Некоторое время на палубе слышался лишь топот ног, потом пленники услышали испуганные возгласы матросов:
– Хуч! Матерь Божья, это Костлявый Хуч!
Теперь судно видели и трое пленников. Оно ещё было далеко и казалось совсем маленьким и неопасным, но волнение, в которое пришёл экипаж «Святой Элизабет», передалось и им.
Мимо них, разя перегаром, прошел капитан. Он молча протянул старпому руку, в которую тот вложил подзорную трубу. Некоторое время он рассматривал далекий парусник, потом вдруг выпрямился, расправил плечи и гаркнул так, что весь экипаж мгновенно подтянулся:
– Приготовиться к бою!
Он обернулся, осмотрел взглядом палубу и что-то шепнул старшему помощнику. А тот распорядился:
– Боцман!
Вдвоем они подошли к Соне, Мари и Шастейлю.
– Следуйте за нами!
И всё это без объяснений и без церемоний, но когда Соня попыталась всё же что-то спросить, Юбер лишь толкнул её вперед и процедил:
– Быстрее, тянешься, как беременная сколопендра!
Моряки провели их куда-то вниз, заставили подняться ещё по какой-то лесенке и втолкнули в узкую душную каморку, на полу которой была свалена парусина.
