— Как же я тебя ждала, соколик ты мой, — снова повисла на Андрее Глуша, как только за Никиткой дверь захлопнулась. — Все глаза проглядела. Жив ли, гадаю, али сгинул где в этой злой юдоли у анчихриста. Гадаю да слезы лью белугою. Да бога за тебя молю и денно, и нощно.
— Ничего, Глушенька. Ничего. Все это теперь в прошлом. Все теперь у нас по-другому будет. Больше я тебя никогда не покину.
— Никогда?!
— Никогда.
— Да неужто решился? — резко отстранилась от него Глуша, заглянула ему в глаза и через миг снова ему на грудь кинулась: — Господи, счастье-то какое! Слава тебе, Христе Боже! Да как же мне благодарить тебя, святый Боже?!
— Подожди, девочка, — встрепенулся Мостовой. — Надо бы дверь открыть, а вдруг этот уродец незаметно к нам подберется?
— Ничуть не надо. Буян его загодя услышит. Услышит и брёх подымет. Он на ухо чуткой… Так ты мое посланье сразу прояснил?
— Нет. Не сразу. Мужики помогли… Ну и как вы здесь живете?
— Да с божьей помочью. Не так, как на старом месте, ишо не обустроились, но живем не тужим… Однако боязно порой бывает, шибко боязно. А вдруг как какой худой человек, какой-нито лихоимец бездушный к нам забредет невзначай, на огонек заглянет. В скиту-то теперь заложных боле нету. Некому худого чужака отвадить. Никто ить теперича казнить не возьмется, ибо до смерти близко, а страшный тот грех и вовек не отмолишь.
— Ничего, — успокоил ее Андрей. — Теперь у вас… у тебя будет свой за… щитник. Я вас теперь никому в обиду не дам, солнышко. Не бойся, — сказал и, нащупав под тонким ситцем на ее спине острые узелки власяницы, задохнулся от жалости: — А это… это ты сегодня же сними. Сегодня, слышишь?
— Что? Про что это ты? — тихо спросила Глуша, и тело ее заметно напряглось и снова дрогнуло. — Хорошо. Сыму, коли прикажешь, — согласилась, а следом лукаво стрельнула глазками: — Но без нее ж я — слабая, подневольная…
— Считай, уже приказал, — проигнорировав ее заигрывания, отрезал Андрей. — Как только за мужиками уйду, так сразу же и снимешь. — А после короткой заминки спросил с замирающим сердцем: — Это же, наверно, очень больно?
— Мыслимо ли о том вопить? Хвально так-то принимать мучения. Радость будет на том свете.
— А на этом?
— А на этом… без тебя — кака же радость? Одна мука вечная.
— Любушка ты моя, — задыхаясь от нежности, прошептал Мостовой, сжал, сдавил ее в крепких объятиях, но дверь в землянку неожиданно растворилась, и на пороге выросли Елизар и Никитка. Андрей быстро отпрянул, отстранился от девушки, посмотрел на вошедших, на Глушу и улыбнулся ей: — А говоришь Буян?
— Так он же на своих николи не взбрешет, — быстро ответила она на его улыбку и, покраснев, потупилась: — Хучь и за версту учует.
— Здравствуй, Елизар, — поприветствовал Мостовой, пристально разглядывая старого знакомого. «Постарел он сильно, — сжалось в груди. — Совсем с лица сдал. Борода совсем белая, и щеки провалились».
— Слава Христе, — степенно, но с недобрым огоньком в глазах отозвался тот, сделав вид, что не заметил их жарких объятий.
— Опять я к вам…
— Неисповедимы пути Господни… Пошто на этот раз пожаловал? Так просто али по нужде какой?
— И по нужде… и так… все сразу, — смешался Андрей. — Короче говоря — опять с бедою. Тут один… уродец за нами увязался… Да и вас он тоже… убить может… Как я думаю, за тем и пришел.
— Про сущие лютости глаголишь, — буравя неотрывным взглядом Мостового, промолвил Елизар, но после паузы на удивление покладисто спросил: — Чё ж нам робить… теперича?
— А делать вот что, — не удержал после его слов вздоха облегчения Андрей, уже настроив себя заранее на долгие уговоры. — Я сейчас за своими мужиками пойду… Может, Никиту со мной отпустишь?
— Пущай идет, коли для дела надобно.
— Спасибо тебе, Елизар. Значит, мы вдвоем с Никиткою пойдем. У нас там раненый… А вы тут с Калистратом за подходами к скиту присмотрите. Только очень, очень осторожно. Особо не высовывайтесь. Если что — стреляйте сразу на поражение, — сказал и поморщился, вспомнив об отношении общины к греху смертоубийства. — Ну, хотя бы припугните, что ли? Не подпускайте его близко. Не позволяйте ему к скиту приближаться.
— Все? Еще чего? — с плохо скрываемым вызовом спросил Елизар.
— Все. Пока. Но только пойми ты ради бога, что это вовсе не игрушки.
— Уже, поди, понял. Давно обурочили. С твоею помочью, — глухо обронил Елизар с горечью и, разойдясь, как видно, выпалил: — Да Христа на вас нет, ироды… Погрязли все в грехе, в мерзости и блуде… И нам от вас спокоя нет. Никуды от вас не деться, треклятых, нигде не схорониться. Всюдой отышшите…
«Не все!» — хотелось возразить ему Андрею, но он промолчал и только нахмурился от несправедливого упрека. Не время было препираться, пускаться в долгие объяснения. Нахмурился, но через секунду, посветлев лицом, бросил теплый взгляд на Глушу, подхватил приставленный к стене автомат и торопливо вышел из землянки.
