– Катенька, ты цела? – едва достигнув островка, обратился к подбежавшей девушке Вадим. Он ласково приобнял плачущую Катю. – Ну, не надо реветь, всё же обошлось. Мы живы, здоровы. Я вижу только, что у тебя плечо поцарапано. Ничего страшного, вернёмся в лагерь, надо йодом из аптечки прижечь. А ты, Василий, как? Не побился о камни? Нет? Ну, вот и хорошо. Спасибо тебе за Катю. Я всегда знал, что мой брат – парень что надо!
– Хватит меня нахваливать, не то сейчас покраснею, – Василий был явно польщён словами Вадима. – Ты лучше расскажи, что с тобой произошло? Ведь после того, как вас сбросило в Быструху, я с берега увидел только тонущую Катюшу, а тебя нигде не заметил. Вот я сразу и кинулся спасать её, хорошо хоть успел. А ты-то где был?
– В том-то и дело, что меня бы ты в любом случае не нашёл на поверхности. – После этих слов Вадим осторожно потрогал свой затылок. – Как садануло по темечку – вон какая шишка напухла! – так я и вырубился. От сильной боли, наверное, в последний миг я так плотно стиснул зубы, что вода, пока я какие-то мгновения находился без сознания, даже не попала мне в горло. Правда, когда пришёл в себя, хлебанул маленько, но это мне и помогло моментально сообразить, какая опасность меня поджидала, не вернись я вовремя в сознание. А выбраться из реки – это было, как говорится, делом техники. Вот только снесло меня аж вон к тому повороту. Как вылез на берег, осмотрелся – и давай шарить вверх и вниз по течению, вас искать. – Вадим помолчал и сказал: – Теперь надо думать, как нам на большую землю вернуться, не будем же мы на этом каменном островке куковать до темноты. Обед мы проплавали, поспеть бы к ужину! – напоследок попробовал пошутить Вадим.
– Ты что, брат, первый раз в тайге, что ли? – Василий укоризненно покачал вихрастой головой. – Или не знаешь, что вода в Быструхе вот-вот спадёт. Видишь, небо везде синее, ни тучки на нём, ни облачка, а это значит, что там, в верховьях, пополнять водные запасы нечем. Так что, я думаю, через час-другой ночной приток жидкости иссякнет, и мы спокойно переправимся на берег. Вон гляньте – выше по течению на перекатах уже и камни начали проступать из воды. По ним-то мы и перейдём. Пока есть время, давайте осмотримся на этом островке и позагораем. – Василий усмехнулся, но как-то по-доброму. – А вот на купании, по известным нам всем обстоятельствам, я категорически не настаиваю.
Оплёскиваемый отовсюду волнами островок был сравнительно небольшой, продолговатый, как бы сдвинутый набок к противоположному берегу, сверху и внизу по течению заострённый. Та сторона, где находились ребята, пологая, разноцветные окатыши будто сложены в причудливую мозаику; другая сторона, наоборот, была крутой и обрывистой, наверное, из-за того, что волны бились в подвёрнутый бок островка, норовя отковырнуть и уволочь мокрый галечник на подвижную глубину. Было понятно, что век у данного, нагребённого водой кусочка суши недолог – еще две-три обильные грозы, и Быструха растворит в себе этот не самый маленький из речных островков. Эх, если бы эти мозаичные камни умели поведать или хотя бы намекнуть молодым людям, которые лежали сейчас на плоских плитах, приходя в себя после пережитого, – что сокрыто вот уже много лет среди спрессованной галечной толщи!
Пёстрые кедровки, поклёктывая и резкими вскриками огрызаясь друг на друга, летали вокруг разлапистой кроны исполина кедра. Созревали шишки, и птицы ревниво делили территорию. Ребята только недавно поднялись сюда из долины, скинули с плеч рюкзаки и сейчас отдыхали, сидя на толстых корнях в хвоистой тени и негромко переговариваясь. Пять дней назад это место послужило им первой ночёвкой в Теремках. А теперь это был их последний привал перед крутым подъёмом на перевал.
Вадим, Катя и Василий, как и свойственно большинству молодых людей, быстро оправились от происшествия с поваленной лиственницей и за оставшиеся дни неплохо исследовали почти все уголки несказанной долины, прошли по руслу Быструхи, побывав и около громокипящего створа на выходе реки из Теремков; а когда совершенно случайно наткнулись в дебрях на монастырский погост, Грушаков буквально на коленках исползал всё вокруг высоких, почерневших от времени восьмиугольных крестов, тщательно изучая любую малейшую трещинку и пытаясь отыскать хотя бы слабый намёк, дающий спасительную ниточку к поискам пропавшего много лет назад, еще до рождения Василия, отца. Однако на суровых монастырских крестах не сохранилось ни одной не то что таблички, а и просто какой-либо надписи. Правда, на двух ближних к дремучему лесу могилах, в перекрестьях были вырезаны квадратные углубления, и в этих нишах можно хоть и с трудом, но угадать образки, а вот что за святые запечатлены на них – этого уже не различить и самому зоркому следопыту. После посещения погоста у Вадима и Кати сложилось впечатление, что Василий потерял всякий интерес к дальнейшим поискам, да он и сам как-то раз печально обмолвился, что, мол, ясности в пропаже отца так никогда и не будет.
