– Вот ты, старче, молвил про нехристей, а я ить в 20-м, в Крыму едва ноги унёс от их, – взор Северьяна Акинфыча затуманился печальной поволокой. Он помолчал, как бы заново переживая в душе те, десятилетней давности события. Дед Петро, не поторапливая сторожа, всё же с некоторым любопытством ждал, когда тот продолжит свою речь. Северьян Акинфыч наконец собрался с духом и начал: – В Гражданскую междоусобицу был я в Белой армии. Попал туда опосля фронта, с Франции, где наш корпус сполнял союзнические обязательства. Когда забурлило здесь, в России, нас, через недолго, погрузили на корабли и привезли в Крым. В штыковую я не хаживал, годы уже были не те, служил денщиком у господина полковника Рябушинского. Опосля того как Фрунзе пробился к нам скрозь Перекоп, белые, кто схотел да успел, отбыли опять же на кораблях союзников в Константинополь. Однако многие остались, тяжко Родину покидать, да и потом, не единожды и над позициями, и над городами летали в небе аэропланы и сорили листовками с воззваньем самого Фрунзе: бросайте, мол, ребята, винтовки, Гражданская война кончена. Пришло время вернуться к мирной жизни. Мы все, дескать, люди русские, забудем распри, пора поднимать сообща Россию из руин. Мы поверили, сложили оружие и стали ждать, когда новая, красная власть решит, что ж с нами делать. Мой полковник уплыл, я слонялся по Джанкою один-одинёшонек, слушал разговоры однополчан. Многие из них вслух мечтали, как вернутся домой к жёнам и детишкам, как отстроят порушенное хозяйство. И вот однажды в одно утро по всем крымским селеньям и городам были расклеены бумаги, где говорилось, что нынче же, не откладая, нужно всем бывшим воинам армии Врангеля встать на учёт по месту нахождения каждого. Внизу бумаги стояли две фамилии комиссаров Красной армии, одна какая-то непонятная: Бела Кун, другая, очень даже привычная русскому уху – Землячка. Люди воодушевились, засобирались и к назначенному часу почти все были в местах, указанных в бумагах. Никого не смутило тогда большое скопленье вооружённых красноармейцев в кожанках, весело гогочущих около ворот, в сторонке. Офицеры без погон, юные корнеты и прапорщики, солдаты, бравые казаки с лампасами всё подходили и подходили к воротам и скрывались внутри двора. Меня же какая-то неведомая сила всё удерживала незримой рукой: хочу сделать шаг на улицу из подворотни, куда, не знаю почто, забрёл, а ноги вдруг станут ватными и не идут. Прислонюсь к заплоту, охолоню, тока сберу силы идти, опять та же катавасия. Помучился я так, потолкался, да решил обойти улицу кругом, дворик-то глинобитный, сквозной. Но что за диво. В тую-то сторону ноженьки сами меня понесли. Я обежал улицу и оказался на окраине Джанкоя, со степи. Дале, куда хватало глаз, голая земля да меловые взгорья с балками и оврагами. На открытое поле я не пошёл, а незаметно выглянул из-за угла каменной изгороди. В полуверсте от меня, по направленью к балкам тянулась большая колонна моих сослуживцев под плотным конвоем тех самых, как я теперь уж догадался, чекистов в кожанках. И шла она не с улицы, а с задних дворов. Я всё понял. Люди заходили по одиночке во двор, их записывали и направляли к задним воротам, через кои обычно загоняют скот и подвозят сено. Там набирали колонну и строем куда-то уводили. Покуль я так раздумывал, со стороны балок послышались отдалённые пулемётные очереди. Они-то окончательно привели меня в чувство. Я отыскал пустой сарай, осмотрелся, нет ли поблизости кого, кто бы невзначай заметил меня, и, увидев, что ни одной души нет, улез на чердак, где и провалялся до ночи. Как стемнело, осторожно спустился вниз, и только меня и видели! Уже в Ростове, на вокзале услыхал краем уха разговор о том, сколь чекисты подло расстреляли в Крыму сдавшихся белогвардейцев, числа назывались жуткие: до шестидесяти тысяч несчастных. Говорили, будто Фрунзе себе места не находил после этой расправы, сказывали, даже хотел пулю пустить в свой пролетарский лоб, да Ленин, мол, отговорил: твоё, дескать, участие в этом революционном возмездии мы ценим, но тока ты себя шибко-то не преувеличивай. Купились беляки на твои посулы и получили сполна, как всякая другая контра. И не убивайся ты так, Михал Васильич, ну, наобещал с три короба, с кем не бывает. Спасибо нашему венгерскому товарищу Бела Куну и горячей комиссарше Залкинд, тьфу ты, товарищу Землячке за революционное исполненье, а товарищу Троцкому – за его идею: собрать всё белое, буржуйское отребье в одну кучу – и разом прихлопнуть. Ишо на вокзалах перешёптывались, как вождь бахвалился и сулил этим палачам и изуверам: вот как тока победит, дескать, мировая революция, мы в вашу честь переименуем города, в Венгрии столица будет называться Бела Куном, а в Палестине – Залкинд. А уж Фрунзу-то будто бы в депешах из Кремля по-отцовски вразумлял: ты, товарищ Михал Васильич, полечи покуль свои нервы там, на водах в Крыму, да оздоровивши, непременно возвращайся в Москву. С нетерпеньем ждём-с. Это ж какой изворотливый, змеиный ум надобно иметь, чтоб додуматься до подобной страсти! – горько закончил свою историю Северьян Акинфыч и поднялся с валежины. – Пойду я, дедушка Петро, а то ить работа вешняя итак уж заждалась. Прощевай покуль, старче.
